Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Коридор был пуст и тих. Я поспешно, почти бегом, направилась к повороту, но, не успев затормозить, на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и неподвижное — в чью-то грудь.

Уже внутренне приготовившись к язвительному комментарию Розы, обосновавшейся в моей голове, я медленно подняла усталый, опустошённый взгляд в ожидании скорого чувства позора.

И сердце остановилось.

Горло сжала тисками ледяная паника. Я инстинктивно отшатнулась, отвернулась и закрыла лицо руками — жалкий, бесполезный жест, чтобы спрятать свой позорный образ.

– Императрица... Вы что... – слова позади оборвались, а я осознала весь ужас сложившейся ситуации. Он, мужчина, из-за которого мое сердце сходит с ума, а мозг превращается в кисель, стоит здесь. И он всё видит. Видит меня со спутанными волосами, со следами на коже... Полуодетую.

Я сглотнула ком в пересохшем горле и нервно, не глядя, попыталась пригладить волосы. А чего я, собственно, ожидала?

…Эй, бабка? Почему молчишь?

К моему удивлению, Роза Петровна не подала голоса. Вообще. Ни единой язвительной шпильки.

Странно. Может, и она спит? Или притворяется... Если так — тем лучше. Её комментарии сейчас были бы последней каплей в это котле позора.

Глубоко, с дрожью вздохнув, я решила просто развернуться и бежать обратно, лишь бы скрыться от наверняка проступившего на лице мужчины отвращения. Но я не успела сделать и шага.

На мои плечи легла тяжёлая, тёплая ткань. Это был его плащ. А следом, поверх ткани, легла его рука. Капюшон натянули мне на голову, и в этот момент я едва не разрыдалась. От стыда. От нелепости. От неожиданной… заботы?

– Я провожу вас.

Добрый день дорогие мои! Сегодня ждём ещё одну бонусную полочку, а так же информация для тех, кто не в курсе: у меня есть работая инста, где с периодичной активностью появляются разного рода истории ( визуализации персонажей, спойлеры к главам, анонсы и всякое такое). Буду рада вам и там! Найти можно прописав в поиске - Верещагина Анна Алексеевна.

Его голос прозвучал тихо, намеренно лишённо.

Отказаться я не могла. Но и кивнуть тоже. Тело застыло, скованное параличом. Я лишь вцепилась пальцами в шершавую ткань плаща и медленно, с невыносимым усилием, будто выворачивая душу, повернулась к нему, но поднять взгляд не хватало сил. Кожей чувствовала. Он смотрел. Слишком пристально, слишком... За гранью. И мне, к собственному ужасу, это нравилось.

По телу прокатилась волна мурашек, жаркая и чувственная, от пяток до макушки и обратно, а следом накатил испуг и тошнотворный стыд. Такой острый, что захотелось впиться ногтями в собственное лицо, лишь бы вытеснить эти мысли.

Но хуже всего было другое...

Мысль, что этот жалкий, опороченный вид, быть может, вызывает в нём лишь липкую жалость? Или даже отвращение?

Скорее всего, так оно и есть. И мне следовало бы радоваться — я больше не обманусь этим тёплым, заинтересованным взглядом, но... почему тогда на душе такая пустая, горькая и тягучая?

Слёз не было. Только сухая, всё сжимающая пустота под рёбрами.

Заставила себя поднять подбородок, затем взгляд, медленно. Тёмная кожа ремня, туго стягивающего грудь. Складки мундира отделанного серебряной вышивкой с изображением колосьев. Крепкая шея, на которой отчётливо билась жила. Гладко выбритый подбородок. Плотно сжатые, молчаливые губы. Знакомая ямочка... На ней моя смелость иссякла.

Почему он молчит? Я что, ему ответила? Я вообще что-нибудь говорила?

Всё плыло, как в густом тумане и я бы отдала всё, чтобы лишиться чувств, удариться головой и стереть эти минуты навсегда.

Коридор был пуст. Лишь прохладный сквозняк гулял в его каменных объятиях. И в этот момент крепкие руки развернули меня на месте. Осторожно, но с непререкаемой уверенностью легли на плечи, приобняли.

Он повёл меня не туда, куда следовало — не в глубины восточного крыла, к моим покоям, а в противоположную сторону. Мимо массивной двери императора.

Я шла. Без сопротивления, без вопросов. Верила в глубине души, сама не зная во что. Шла, точно опьянённая, и когда мы свернули к неприметной, узкой двери, я, утопая в его запахе — кожи, пота, чего-то древесного и бесконечно мужского, — молча млела. Млела под тяжестью его руки на моём плече. Млела от его близости и погибала от переизбытка ощущений.

Я зажмурилась, из последних сил сдерживая дикий, животный порыв — прижаться, вцепиться, раствориться в этом тепле.

Невыносимо!

Почему меня так тянет к нему? Хочется исчезнуть в нём и одновременно бежать без оглядки.

Наверное, я сошла с ума. Или это сон... Только сон может быть таким болезненно желанным и неправильным!

Эта мысль принесла странное, хрупкое облегчение. Дала какую-то химерную смелость.

Я подняла голову, пытаясь в полумраке узкой лестницы, что скрывалась за дверью, разглядеть его лицо.

Эрик стоял слишком близко, притаившись, всматриваясь в щель. Его профиль вырезался на фоне тусклой полоски света тонким, резким силуэтом.

А я зависла где-то на грани яви и бреда.

Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы... И вот мои руки, будто чужие, тянутся к этому лицу.

Я не понимала, что делаю.

Было слишком поздно понимать хоть что-то, когда наши губы соприкоснулись.

Это был взрыв. Тихий и всесокрушающий. Сердце заколотилось в горле, бешено, неистово.

Его губы были нежными, а вкус — сладким. Слишком сладким. От этого голова закружилась сильнее.

Это не может быть правдой. Я не настолько смелая.

О, боги, пусть этот сон не заканчивается... Пусть я проснусь, но чуть позже!

А стоило мне почувствовать осторожное, вопросительное прикосновение его языка к моим губам, как в темноте прикрытых век полились фонтаны искр.

И я разрешила. Капитулировала высоко размахивая белыми ритузами и сладко промычала, выдыхая в его рот жар. Чувствую, как по его коже пробежала волна мурашек.

Крепче руки обняли моё, такое внезапно маленькое, тело. Пальцы вплелись в волосы под капюшоном, слегка оттянули голову назад. От этой лёгкой, острой боли у меня вырвался тихий, томный стон, и поцелуй стал настойчивее, глубже, требовательнее.

Я растеряла остатки разума и расплылась лужей у его ног.

Становилась жадной.

Ненасытной.

Потому что ничего подобного не знала. Дрожащей рукой впилась в его густые, растрёпанные мною волосы, другой обвила шею, почти повисла на ней, притягивая ближе, встав на цыпочки. Казалось, если отпущу сейчас и лишусь этого тепла — просто умру.

Не знаю, сколько это длилось. Миг или вечность. Губы начали ныть приятной, разогретой болью.

— …Прошу… остановитесь… — выдохнул прямо мне в губы он,