Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Наиль наблюдал за этим, откинувшись на спинку кресла; в его мутных глазах плескалось хищное любопытство. А вот Кристиан помрачнел. Он не бросал больше задумчивых взглядов, а напротив, уставился в свою тарелку, будто разглядывая там расписание на следующую неделю.

— Впрочем, что есть светские дружбы перед долгом истинным? — произнесла Жарлин с прищуром. — Все мы, ваше величество, с трепетом ждём часа, когда ваше супружеское счастье озарится высшей радостью. Рождение наследника — ведь это и есть главный вопрос государственной важности, не так ли?

Гнетущая пауза повисла, плотная и липкая. Розалинда побледнела в миг, будто из неё выцедили всю кровь. Взгляд потерянный застрял где-то в узоре скатерти. Она изо всех сил старалась не смотреть на мужа. Наиль же, напротив, прилип к ней взглядом — жадным, одержимым, пожирающим каждую её микроскопическую дрожь.

Жарлин, уловив момент, осторожно нажала:

— Разумеется, такие дела требуют времени и… особой атмосферы. Спокойствия. Но благо империи — превыше личных обстоятельств.

И тогда Розалинда, собрав всё свое терпение в тугой, болезненный узел, заговорила неестественно ровным голосом, почти канцелярским:

— Вопрос престолонаследия, разумеется, находится в поле нашего постоянного внимания и является предметом планомерной работы, соответствующей всем необходимым протоколам и ожиданиям.

Ответ был сухим, правильным и абсолютно пустым. В этот миг Оскар почему-то перевёл свой взгляд на сына.

Кристиан прятал истинные чувства — ту смесь раздражения и глухого недовольства — за маской учтивой, ничего не значащей улыбки. Но для Оскара картина была ясна: его сын стоял на той самой черте, которую он лично перед ним провёл.

И тогда вмешался канцлер. Низким и не терпящим возражений тоном.

— Государственный интерес, моя дорогая, — сказал он, глядя прямо на Жарлин, но обращаясь ко всему столу, — держится на терпении и такте. Его Величество и Ее Величество лучше кого бы то ни было осведомлены о бремени своей ответственности. Не подобает уподобляться уличной ворожее, строя догадки о том, что находится исключительно в ведении Провидения и воли монархов. Ответ Ее Величества был исчерпывающе ясен.

Он неожиданно, холодно и бесповоротно поддержал Розалинду, отсекая собственную супругу. Наиль уставился на брата с нескрываемым изумлением. Жарлин же просто опешила, её рот на мгновение беззвучно открылся. А Кристиан, почувствовав резкую перемену в настроении отца, лишь плотно сжал губы. Взгляд Оскара скользнул с сына на бледную императрицу. В уме уже складывались новые, тревожные уравнения, учитывающие эту неожиданную перемену в хрупком балансе сил при дворе.

***

Третий удар кожаным переплетом о полированную столешницу грянул, как выстрел, в пустоте кабинета. Эхо покатилось по голым стенам, прерываемое лишь гигантской картой империи и прыгающими тенями от свечей в подсвечниках. Оскар медленно положил фолиант на стол. Его взгляд, поднятый на сына, был лишен гнева — только ледяная, пронзительная угроза.

— Застольные беседы — тонкое искусство, Кристиан. — Голос был ровным, каждый слог падал, как камень в глубокий колодец. — Особенно когда за столом сидят… значимые персоны. Один неверный взгляд, одно лишнее движение в чужую сторону — и это уже сигнал. Язык, который здесь понимают без слов.

Кристиан, прислонившись к резному косяку камина, изогнул губы в подобии улыбки. В его пальцах вертелся перстень-печатка, ловя отсветы пламени.

— Вы меня пугаете, отец. Я всего лишь следил, чтобы лакей не пролил соус на платье матери. Шелк непоправимый.

— Не поправишь и репутацию, запятнанную мальчишеской дурью, — отрезал Оскар, не меняя интонации. Его взгляд, будто шило, буравил сына. — Ты балансировал на грани. Игра, в которую ты полез, не для тебя. Фигуры на доске тяжелее, ставки — выше твоих мимолетных капризов.

— Капризов? — Кристиан фыркнул, но звук вышел резким, фальшивым. — Вы об императрице? Она — красивая картина в золоченой раме. На нее смотрят, восхищаются издали и проходят мимо.

— Отлично, — сухо кивнул Оскар. — Тогда троюродная тетушка Марсела из Альбазы с ее тремя незамужними дочерьми будет в восторге. А я сочту долгом устроить одну из них в быстрый и подходящий брак. Чтобы закрепить твой… внезапный здравый смысл.

Угроза повисла в воздухе, густая и плотная, как дым. Легкомыслие сползло с лица Кристиана, обнажив на мгновение что-то острое и дикое — вызов, ярость. Но лишь на миг. В следующее мгновение он уже смотрел в пол, длинные ресницы скрывали взгляд.

— Вы преувеличиваете мои амбиции, отец. Стал бы я обутым топтаться по одеялу, которым собрался укрыться? — Голос потерял всю игривость, но кривая улыбка все еще держалась на губах.

— Это последнее, что я скажу, — Оскар поднялся. Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и вышел, оглушительно хлопнув тяжелой дубовой дверью. Грохот, словно удар набата, еще долго вибрировал в тишине.

Кристиан остался один. Тишина, которую раньше делил с ним только треск поленьев в камине, теперь давила на виски. Что-то внутри рухнуло, рассыпалось в мелкую, едкую пыль. Его лицо окаменело. Медленно, так что побелели костяшки, он сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы боли.

Он долго смотрел в огонь, а потом поднял глаза. Его взгляд встретился с отражением в черном окне. То, что он увидел, испугало его самого. Ни тени бунта, ни юношеского задора. Только холодная, бездонная расчетливость и тихая, ядовитая злость. Его бесила не столько угроза отца, сколько ее причина.

Розалинда.

Одно это имя, промелькнувшее в сознании, вызвало спазм где-то под сердцем. Эта загнанная в позолоченную клетку, вечно бледная, вечно напуганная кукла. Эта «прекрасная картина», которая не давала покоя. Она была опасной иллюзией, в которую он не позволял себе верить. И от этой мысли — что его, виртуоза придворных интриг, может так вывести из колеи чья-то чужая, безрадостная жизнь — становилось противно. Это была злость на себя, выплеснувшаяся наружу и прилипшая к ее безмолвному, изящному образу. В отражении в стекле его серые глаза потемнели, став похожими на глубокие колодцы, где бушевала беззвучная, неутолимая буря.

Розалинда Винтеборн

Вот и настал этот день. Я стою в узкой, прохладной боковой галерее, ведущей прямо к императорской ложе в храме, и сквозь резную решетку наблюдаю, как зал наполняется. Воздух густ от запаха ладана и воска, а также — что куда важнее — от тихого гула сдержанных голосов и шелеста шелков. Сердце бьется неровно,