Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Была это спасительная соломинка или нет, но в этот миг что-то во мне надломилось. Страх отступил, уступив место холодной бабкиной ярости. Я позволила ей говорить. Позволила говорить ее моими устами.

Инстинктивно приосанилась. Взгляд, обычно потупленный, стал острым и насмешливым. В моей улыбке появилась доля игривости Кристиана.

– Вы, как всегда, Ваше Высочество, щедры на снисхождение к чужим промахам, – затем мой взгляд плавно скользнул к Жарлин. – Вы правы, мадам, прошлый год преподнес мне много уроков. Именно поэтому на сей раз я лично руковожу каждой деталью. Никакие... посредники... не будут искажать благочестивый замысел праздника.

Канцлер медленно поднял глаза от тарелки, его непроницаемый взгляд не встретился со взглядом императора, ведь тот смотрел на меня с таким скрытым, живым любопытством, будто в клетке обнаружил не ручную канарейку, а мелкого, но хищного ястреба.

– Давай добавим перчинки!

– И, конечно, – продолжила я с почтительностью, но стально, – я буду бесконечно признательна, если вы, мадам, почтите нас своим участием в подготовке. В прошлый раз вашего мудрого совета так не хватало.

Предложение, звучавшее как высокая честь, было по сути ловушкой и публичным упреком. Вот только в этот неподходящий момент я случайно поймала на себе взгляд Кристиана. Он смотрел пристально, оценивающе, без тени прежней шутливости. Я запоздало поспешила отвести глаза, старательно игнорируя ползущий холодок вдоль позвоночника.

После этой напряженной кульминации беседа как-то ровно и бесповоротно перетекла в русло государственных дел между императором, канцлером и Кристианом.

– Ну вот, хоть раз себя показала. Не тряпкой быть же! Запомнила, да?

На сей раз в голосе старухи звучала редкая, почти нежная гордость.

***

Атмосфера в столовой, пропитанная ароматом жаркого и воска, казалось, загустела до состояния патоки. Взгляд канцлера, обычно скользивший по присутствующим с прохладной отстранённостью, теперь с подозрительной тяжестью застыл на юной императрице.

Его брат, правитель второй империи мира – Элдории, основанной преимущественно на северо-восточной части континента и омываемой двумя океанами: с севера – Консульским океаном, а с юго-запада – Лазурным, – Наиль был заметно опьянён то ли вином, то ли своей молодой женой. Длинные грубые пальцы не по этикету охватывали окантовку бокала сверху, заставляя темно-багровое вино лениво плескаться о хрусталь.

Для Розалинды этот жест был зловещим, отбивающим такт приближающейся бури. Она редко видела иначе; лишь в тронном зале те же самые пальцы перелистывали документы.

В противовес этой тихой драме, с другой стороны стола, Кристиан поддерживал видимость беседы со своей мачехой. Его тон был в меру учтив, но за ленивой улыбкой скрывалась исконная неприязнь.

– Матушка, ваше умение оживлять воспоминания о прошлых балах поистине виртуозно, – произнёс он, и в его легкомысленном тоне прозвучал едва уловимый упрёк. — Вы заставляете сожалеть, что я променял ту кадриль на беседу с послом.

— О, Кристиан, ты льстишь моей памяти, — отозвалась Жарлин ядовито-сладко. — Но разве нынешние события не куда занимательнее? Особенно те, что происходят в… восточном крыле. То-то я так часто слышу о твоем присутствии там.

Отношения между ними были ледяным перемирием, которое в присутствии Оскара и императора надлежало соблюдать. Жарлин, аристократка невысокого полёта с завышенной самооценкой, сдерживала язык, но порой позволяла себе подобные шипы, прикрываясь статусом мужа.

Кристиан понимал, что она — лишь одна из хора завистниц, окружавших Розалинду. Императрица, с её бонисийской утончённостью и волосами цвета сплавленного золота и лунного света, казалась существом из иной реальности. И это её, почти болезненное неведение собственного очарования, одновременно манило и раздражало. Кристиан понимал ревнивые вспышки Наиля, но не мог разгадать природу того леденящего напряжения, что сквозило между супругами в каждый момент молчания.

Его размышления прервал взгляд — тяжёлый, подозрительный и проницательный. Оскар наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Молчаливый, но красноречивый посыл: «Не смей». Канцлер уловил и осудил ту тень участия, что мелькнула в глазах сына, когда тот смотрел на Розалинду. К счастью, опьянённый Наиль был поглощён беседой с Жарлин.

— А тот момент, Ваше Величество, когда маркиза де Сан обнаружила в своём десерте… не десерт? — воскликнула Жарлин, и Наиль хрипло рассмеялся, его бокал опасно накренился.

Неприятный хохот разбился о неподвижное молчание Розалинды. Даже Оскар читал в её идеальной осанке одно: отчаянное желание исчезнуть.

Канцлер знал... Несколько раз становился невольным свидетелем сцен, о которых не спрашивали. Жестокость Наиля стала для него непреложным фактом, что Розалинда глубоко пустила свои корни в мысли его брата. С покойной императрицей у императора были сухие, деловые отношения, но эта бонисийка пробудила в нём одержимость, и Оскар, будучи аналитиком, в какой-то мере понимал её природу, но не принимал. Сначала ему было жалко девушку, но со временем он научился не зацикливаться, находя брату оправдания.

И вот теперь, наблюдая за происходящим, за Розалиндой, мужчина зафиксировал выразительную перемену. Раньше она была тенью, но теперь эта воспитанная тень обнаружила в себе наглость явить перед ним язвительную искру, чтобы дать отпор его собственной жене, этой «ручной гадюке». Это натолкнуло на размышление о причинах такой метаморфозы.

— Ваше Величество, позвольте поинтересоваться, — тишина, тяжёлая и зыбкая, была внезапно рассечена спокойным, но неоспоримым голосом Оскара. Он повернулся к императрице и приковался к её лицу взглядом. — Мои наблюдения подсказывают, что вы стали проводить заметно больше времени в обществе герцогини Кальвини. Не ошибся ли я?

Розалинд вздрогнула, будто её легонько ткнули в бок. Манеры взяли верх, заставив сложить руки на коленях в безупречном жесте.

— Ваша проницательность, как всегда, точна, канцлер, — ответила она дежурным тоном. — Я нахожу общество герцогини необычайно поучительным. Стремлюсь перенять мудрость и опыт столь достойной дамы.

Пауза.

И затем, будто сорвавшись с цепи, добавила с лёгким, почти невидимым ехидством:

— Она, несомненно, одна из самых умных собеседниц, каких мне довелось встречать при дворе.

Прямой, отточенный камень беззвучно полетел через стол прямиком в сад Жарлин. Уголок губ Оскара дрогнул. Её попытка наступить на хвост его собственной, дрессированной змеи забавляла.

Жарлин, почуяв укол, фыркнула.

— О, как трогательно, Ваше Величество! — воскликнула она. — Хотя, если память мне не изменяет, столь же пламенные речи вы недавно адресовали и маркизе Лии Паолини. Ваши… симпатии, должно быть, весьма изменчивы. Или критерии мудрости так стремительно искажаются?

Между женщинами завязалась