Куртизанка Сонника - Висенте Бласко Ибаньес
– Гамилькар! – воскликнул презрительно римлянин. – Великий полководец, который хотел победить нас, но сумел достичь лишь того, чтобы предложить нам мир. Коммерсант, превращенный в завоевателя!..
И с заносчивостью сильного римлянин смеялся, не боясь гнева старого карфагенянина, который заикался, пытаясь возражать.
Кельтибер, который до сих пор молчал, опустил свою руку на плечо старика.
– Молчи, карфагенянин. Римлянин прав. Вы, по сравнению с ними, несведущие в войне лавочники. Вы слишком любите деньги и потому не умеете господствовать мечом. Но люди твоего сословия ведь не составляют всего населения Карфагена. Есть другие, родившиеся там же, которые сумеют устоять перед мужичьем Италии.
Римлянин, видя, что в их спор вступил сельский житель, стал еще заносчивее и наглее.
– И кто ж это такой, кто сумеет устоять? – крикнул он с презрением. – Не сын ли Гамилькара? Этот мальчишка, мать которого, как говорят, была рабыня?
– Вспомни, римлянин, что одна блудница родила сыновей, которые основали Город[47]. И не далек тот день, когда лошадь Карфагена лягнет волчицу Ромула.
Римский воин поднялся, дрожа от негодования и ища свой меч, но в то же мгновение издал дикий крик и упал, хватаясь за горло.
Актеон видел, как кельтибер опустил руку под военный плащ и, вытащив нож, полоснул воина вдоль шеи, которую с хищным вниманием изучал, пока тот издевался над Карфагеном.
Трактир задрожал от шума начавшейся драки. Другой римлянин, видя своего товарища упавшим, бросился на кельтибера с высоко поднятым мечом, но мгновенно получил удар ножом в лицо, и почувствовал себя ослепленным кровью.
Ловкость этого таинственного сельского жителя была изумительна. Его движения отличались пластичностью, как у пантеры. Летящие в него предметы, казалось, отскакивали от его тела, не нанося вреда. Вокруг сыпался град разбитых кувшинов, обломков амфор, мелькали в воздухе клинки мечей, но он, с поднятой рукой, в которой сжимал нож, сделал быстрый прыжок к дверям и скрылся.
– За ним! За ним! – вопили римляне, преследуя его.
И, привлеченные грубым удовольствием охоты за человеком, за ними последовали из трактира все, кто только еще мог держаться на ногах. Толпа людей, возбужденная видом крови, прыгала через умирающего римлянина и бесчувственных пьяниц, которые храпели подле тела, испускающего последний вздох. Грек видел, как они выбежали и, разделившись на отдельные группы, ринулись в различных направлениях, чтобы поймать кельтибера. Но тот скрылся в нескольких шагах от трактира, точно растаял во мраке.
Гавань заволновалась, охваченная горячкой погони. Замелькали огни на набережной и на улочках предместья. Лупанары и харчевни подвергались строгому обыску со стороны римлян, опьяненных злостью. У дверей каждой лачуги возникали новые ссоры, могущие перейти в кровавую расправу, и грек, боясь быть вовлеченным в распрю, быстро направился к лестнице храма. Бачис не вернулась, и грек, поднявшись по голубым ступеням, очутился во дворе храма, широкой площадке, вымощенной плитами голубого мрамора, на которые колоннада, поддерживающая фронтон, бросала косые линии теней.
* * *
Просыпаясь, Актеон почувствовал на лице солнечное тепло. Где-то недалеко пели птицы на оливковых деревьях, а прямо возле него звучали голоса. Очнувшись, грек с удивлением увидел, что наступило утро, тогда как он был уверен, что прошло несколько минут с тех пор, как им овладел сон.
Молодая женщина, патрицианка, стояла в нескольких шагах от него и улыбалась. Ее широкое одеяние было из белой льняной ткани, которая, словно одеяние статуи, спускалась изящными складками к ногам. Волос под капюшоном плаща не было видно, кроме нескольких светлых завитков, спадающих на лоб. Губы были накрашены. Черные глаза с густыми, будто бархатными ресницами, смотрели мягко и ласково. Особую выразительность им придавал голубоватый ореол от утомления после бессонной ночи. При малейшем движении рук под плащом звенели серебряным звоном невидимые драгоценные украшения, а кончик сандалии, видневшийся из-под края одеяния, сверкал, точно алмазная звезда.
Позади женщины две стройные рабыни-кельтиберки со смуглой, пышной, почти обнаженной грудью и бедрами, опоясанными цветастой тканью, несли дары, очевидно, предназначенные для богини. Одна служанка держала пару голубей, а другая – корзинку, полную роз, причем не в руках, а поставив ее себе на голову.
Возле красивой патрицианки Актеон увидел Полианто, сагунтского капитана, и молодого человека, надушенного и изящного, который был на набережной с другим всадником во время прибытия корабля.
Грек невольно встал, пораженный прекрасным видением, которое улыбалось ему.
– Афинянин, – обратилась к нему женщина по-гречески, с чистейшим произношением. – Я – Сонника, собственница корабля, который тебя сюда доставил. Полианто – мой вольноотпущенник и он очень хорошо поступил, привезя тебя в город. Он ведь знает, что твой народ привлекает меня. Кто ты?
– Я – Актеон и молю богов, чтобы они осыпали тебя милостями за твою доброту. Да сохранит Афродита твою красоту на всю жизнь.
– Ты мореплаватель?.. Или купец? Быть может, странствуешь по свету, преподавая уроки красноречия и поэзии?
– Я воин, по примеру всех моих предков. Мой дед умер в Италии, защищая великого Пирра[48], который оплакивал его, как брата. Мой отец возглавлял наемников на службе у Карфагена, и его несправедливо лишили жизни во время войны, которую называют Непримиримой[49].
Несколько секунд он молчал, словно это воспоминание мешало ему продолжать, лишив голоса, а затем добавил:
– Я сражался до тех пор, пока не смолкли приказания Клеомена[50], последнего достойного лакедемонянина[51]. Я был одним из его сотоварищей, и когда герой оказался побежденным, я сопровождал его в Александрию Египетскую. Изъездив свет, я снова вернулся на родину, будучи не в силах выносить изгнание. Я также был купцом на острове Родос, рыбаком у берегов пролива Босфор, земледельцем в Египте и сатирическим поэтом в Афинах.
Красавица Сонника улыбалась, приблизившись к нему. Он был истинным афинянином, обладающим всеми качествами этого столь любимого ею народа: одним из тех искателей приключений, привыкших к превратностям судьбы, объездивших весь свет и на старости лет записывающих хронику своих деяний.
– А почему ты прибыл сюда?
– Я здесь так же случайно, как мог бы очутиться в другом месте. Твой капитан предложил довезти меня в Зазинто, и я согласился. Я тосковал в Новом Карфагене. Меня могли принять в войско Ганнибала.
Ознакомительная версия. Доступно 15 из 76 стр.