Развод в 40. Там, где раньше было "мы" - Анастасия Дмитриевна Петрова

— Юля, здравствуй, — она входит в гостиную, держась за руку с Дашей. — Саша позвонил мне, сказал, что ты устала. Попросил погулять с внучкой.

О как!

Заботливый какой. Надо же. Я даже не сразу нахожу, что ответить. Усмехаюсь — почему-то даже хочется немного посмеяться. Правда, свекровь вряд ли оценит мой сарказм.

— Хорошо, Людмила Фёдоровна. Пока Даша одевается, хотите чая или кофе?

— Я сама заварю, если ты позволишь.

Я позволяю. Так даже лучше. Пусть сама орудует на кухне — быть гостеприимной и услужливой совершенно нет сил.

Я помогает дочери выбрать одежду для прогулки, заплетаю на макушке тугой хвост — потому что косички она категорически не любит. Ей не нравится, как они выглядят. Уговорить на косички можно только для школы — там такие правила: волосы должны быть убраны, а хвост часто расплетается.

— Мам, папа с Кариной сегодня вечером придут?

Убираю по бокам выбивающиеся пряди, зачесываю их расчёской назад.

— Возможно, папа с Кариной немного задержатся. У них дела.

— Почему у них дела без нас?

Детская непосредственность… И как же ответить на этот вопрос? Я понятия не имею, что говорить. У меня даже не было заготовки.

Приходится врать и изворачиваться, хотя психологи трубят: так делать нельзя. Дети чувствуют ложь за версту. Но пока на правду я не готова. Совершенно.

— Просто Карина хочет поступать в колледж, котёнок. Папа поехал с ней — посмотреть, что это за место. Он… в другом городе.

Зачем я это делаю? Зачем вру? Это так нечестно… Он меня оставил решать всё самой, очевидно же, что ребёнок будет задавать такие вопросы. Руки непроизвольно падают на колени, а расчёска выскальзывает прямо на пол. Нет. Я не должна так делать.

— Дашуль, прости.

— За что, мамочка?

— Мама сейчас очень плохо поступила. Мама тебе соврала.

Дочь разворачивается ко мне, удивлённо вздёргивая тоненькие бровки. Смотрит искренне и с интересом. Мы — пример для наших детей. Они нас копируют. Пусть Дашка знает, что взрослые ошибаются, но умеют признавать вину.

— Дашуль, — я сжимаю её хрупкие плечики, разворачивая к себе, — есть вероятность, что мы с твоим папой больше не будем жить вместе. Иногда так у взрослых бывает. Твоя сестра очень любит папу, она захотела провести с ним время.

— Я тоже люблю папу, мам.

Это очевидный факт. Какие ещё слова нужно подобрать?

— И он тебя, котёнок.

— Так… папа ушёл из-за меня?

— Нет, что ты, — улыбаюсь ей. — Ты ни в чём не виновата. И никогда не будешь виновата в том, что происходит между мной и твоим папой. Понимаешь? Дети никогда не виноваты. Запомни это на всю свою жизнь. Это важно.

От всех её травм я не уберегу. Но хотя бы попытаюсь.

— Тогда я не понимаю, мам.

— Твой папа ушёл от меня, дочь. Взрослые так поступают, когда… — я замолкаю. Мне самой-то больно это осознавать, не то что произносить. — Когда больше не любят друг друга. Но детей они продолжают любить, несмотря ни на что. Запомнила?

— Да, мамочка.

Она обнимает меня в ответ, прижимается. Может, и правда всё понимает. Чего я так переживаю?

— Ты больше не будешь мне врать, мама?

— Не буду, котёнок. Мне жаль, что я так сделала.

Она заглядывает мне в глаза, словно совершенно взрослая. И я впервые вижу в глубине её взгляда копию мужа — такой же пристальный и изучающий.

— Почему ты соврала, мам?

— Потому что мне было страшно.

Сейчас я точно не вру. Говорю, как есть.

— Юля, — голос довольно строгий. Не знаю, сколько она успела услышать, но судя по её тону — многое, — могу я с тобой поговорить?

— Конечно, Людмила Фёдоровна.

Встаю с кровати дочери, приглаживаю домашние брюки и иду… как на расстрел. Эта женщина точно захочет сказать мне, что думает. А думает она исключительно не в мою пользу.