Развод в 40. Там, где раньше было "мы" - Анастасия Дмитриевна Петрова
Тру виски, потому что мигрень буквально разрывает сейчас мне голову. Но это ничто по сравнению с внутренними ощущениями. Хотя, казалось бы, головную и зубную боль невозможно терпеть.
А душевную получится вытерпеть? Закончится она когда-нибудь? Или ты так и будешь желать только одного — остановиться и не двигаться? Или когда-нибудь ты пройдёшь мимо него с гордо поднятой головой, не чувствуя ничего, кроме соседской вежливости?
Слышу щелчок дверного замка, но даже не вздрагиваю.
— Возьми всё, что тебе нужно, — слышу приближающийся голос Озерова.
Ледяные ладони отпускают кружку, отодвигая её, а я встаю из-за стола, чтобы чем-то их занять.
— Юля! — баритон моего мужа раздаётся слишком близко, но я молчу.
Поворачиваюсь к дверям и жду его появления.
— Ты зачем так пугаешь?! — выдаёт он нахмурившись и смотрит на меня: — Она была на площадке… Как ты могла не услышать, что она вышла?
Усмехаюсь, опуская взгляд в пол.
Вот оно.
Плохая мать, непутёвая жена.
— Так же, как и ты множество раз, когда она уходила в школу, а ты спал в спальне, — спокойно отвечаю.
Несмотря на бурлящую злость, я не хочу сейчас ничего. Ни истерик, ни обвинений. На языке лишь крутится вопрос «почему она?»
Он прикрывает глаза, зажимая их двумя пальцами. На взводе, и явно напряжён. Но разве сейчас я должна реагировать на это.
— Она едет со мной, — ставит меня перед фактом.
— Хотел сказать, идёт туда же, откуда ты её забрал? — задаю вопрос, почти даже без иронии.
Озеров резко отнимает руку от лица и всматривается в моё лицо.
— О чём ты?! — подходит ближе.
Между нами буквально два шага, и я вскидываю голову, чтобы смотреть в его лицо.
— Твоя любовница сообщила, что любезно налила нашей дочери чай, и успокоила её.
Саша шумно выдыхает, отворачиваясь от меня на секунду. А когда снова поворачивается, я чувствую его гнев.
— То, что не сделала её мать, делают абсолютно чужие люди, — выдаёт он сквозь зубы.
Плакать уже не хочется, хотя меня в который раз принижают и оскорбляют.
— Хватит, Саш. Я тебе не груша для битья. — прищуриваю взгляд: — Возьмите все учебники, чтобы не возвращаться сюда на буднях по пробкам.
Отворачиваюсь, глубоко вдыхая воздух.
Беру чайник, чтобы налить воды, хотя для чего это чёрт его знает.
— Как Даша? — звучит вопрос мне в спину.
— Её тоже хочешь забрать? — оборачиваюсь, вскидывая бровь.
На что он качает головой.
— Юль, нам надо прийти к компромиссу.
— Мы уже. — снова встаю лицом к нему: — Твой адвокат в ближайшие сроки оформит развод. Раздел имущества наверняка семьдесят на тридцать, потому что я ведь ничего не делала всю нашу жизнь. Карина выберет тебя, будет жить с тобой, выходные у меня, Даша также, только наоборот… разве не таков план, Озеров?! — вскидываю брови в ожидании его ответа: — Или ты ждёшь, что я буду падать в ноги и умолять не бросать меня, учитывая, что из нас двоих — предатель ты?
— То есть ты ничего не спросишь? У тебя вообще нет вопросов? Вот так и разойдёмся, верно? — чеканит и наступает на меня, так что приходится опереться на столешницу.
Усмехаюсь, откровенно удивляясь тому, что он делает. Однако, поразмыслив с пару секунд, вглядываюсь в его холодные глаза. Я не ищу там ничего, потому что всё уже потеряно.
— Почему она? — всё же вырывается из меня глухим тоном.
Глава 11. Папа ушел из-за меня?
Глупо, наверное, было ожидать, что он заговорит. Что посмотрит мне в глаза — по-настоящему, не бегло, не снисходительно — и расскажет всё. Без прикрас. Как оно было на самом деле. Почему. Что чувствовал в ту секунду, когда решил предать. Какая муха его укусила, кто он был в тот момент — мужчина? Трус? Чужой?
Но Озеров, как всегда, остался Озеровым. Пожал плечами, как будто я спросила его, не забыл ли купить хлеба. Задержал на мне взгляд — тяжёлый, цепкий, холодный. В этом взгляде не было сожаления. Там была странная смесь упрёка и победы. Словно хотел, чтобы я почувствовала: это теперь моя боль. Не его.
А потом он просто развернулся и ушёл. Словно между нами нет столько лет брака.
Как будто я — пустое место.
Но больнее всего было не это. Больнее — видеть, как вслед за ним, не говоря ни слова, пошла наша дочь. Молча. Как тень. Не сказала ни «мам, мы уехали», ни «мам, прости, что заставила тебя переживать». Ничего из этого…
Я опускаюсь на диван. Обнимаю колени, будто это может меня как-то спасти от того, что разрывает изнутри. Плакать хочется до хрипа, до сотрясения — так, чтобы вырвать всю эту горечь из себя. Но нельзя. Дашка испугается. Ей и так тяжело.
Я сильная. Или хотя бы играю в сильную.
Попозже… под шум воды в ванной, на холодной плитке… там можно. Там никто не увидит, как я разваливаюсь.
Полдня я будто смотрю на всё изнутри стеклянного шара. Машинально стираю, развешиваю бельё, режу овощи на суп. Не чувствую вкуса, не помню запахов. Когда Дашка просит поиграть, я соглашаюсь. Играю — механически, без лица. Я потом даже не вспомню, во что именно. Потому что всё внутри себя. Где-то в темноте, в поисках ответов, которых нет.
Снаружи, ближе к двум, вдруг проясняется. Солнце заглядывает сквозь занавески, жаля кожу на щеке.
— Бабушка, привет!
Я вздрагиваю. Не услышала ни звонка, ни шагов. Словно свекровь возникла прямо из воздуха — вместе с улыбкой внучки и её радостным визгом.
Жаль, что я не могу