Майор, ты попал по полной! - Лена Харт

— Дима, я в бункере. Десятый этаж, бронированная дверь. Всё будет хорошо.

Он смотрит на меня тяжёлым, пронзительным взглядом. Его пальцы на моих плечах разжимаются медленно, нехотя, словно каждый миллиметр пространства между нами причиняет ему физическую боль. Потом резко притягивает к себе и целует в висок. Коротко и жёстко. Его губы сухие и горячие, обжигают кожу на виске, и я успеваю почувствовать, как дрожит его выдох, прежде чем он отстраняется.

— Я скоро.

Лязгает замок. Тяжёлая дверь захлопывается с глухим, утробным ударом, от которого вздрагивает пол под босыми ногами. Слышно, как проворачиваются механизмы, запирая меня внутри. Писк электронной системы охраны подтверждает: периметр закрыт.

Одна.

Подхожу к панорамному окну. Где-то вдалеке, за крышами домов, небо подсвечено нервным оранжевым заревом, и между зданиями проблёскивают синие мигалки. Там ад. Там Дима.

Горжусь им. И одновременно липкий, иррациональный холод ползёт по позвоночнику, заполняя пустоты между позвонками.

Сажусь на диван. Обнимаю акулу. Включаю телевизор, чтобы заглушить тишину. Какое-то ток-шоу, истеричные голоса, яркие цвета. Фоновый белый шум.

Проходит двадцать минут.

Панель управления «умного дома» на стене издаёт жалобный, протяжный писк. Свет во всей квартире мигает, один раз, второй, и проваливается в черноту. Экран телевизора гаснет. Индикаторы на роутере умирают. Гудение холодильника обрывается на полурыке.

Темнота густая, как дёготь.

— Просто пробки, — шепчу вслух. Собственный голос в пустой квартире звучит чужим и тонким. — Перегрузка сети. В районе авария, задели кабель.

Достаю телефон, и включаю фонарик. Бледный луч выхватывает белые стены, превращая знакомое пространство в лабиринт чёрных углов и ломаных теней.

Мелодичный электронный писк.

Цифровой замок входной двери.

Пи-пи-пи-пи.

Кровь превращается в ледяную кашицу. Сердце пропускает удар и проваливается куда-то в пустоту, оставляя в грудной клетке гулкую дыру. Пальцы, сжимающие телефон, немеют. Фонарик дрожит, луч пляшет по стенам, как при землетрясении.

Этот звук должен раздаваться только когда Дима прикладывает свою карту. Но Дима на аварии в двух кварталах отсюда, среди огня и искорёженного металла.

Замок щёлкает. Жужжат сервоприводы. Тяжёлая, неприступная дверь, мой гарант безопасности, мой последний рубеж обороны, медленно и плавно, с издевательской мягкостью, распахивается.

На пороге, подсвеченный тусклым зелёным светом аварийной лампы подъезда, стоит силуэт.

Не широкий. Не мощный. Сутулый, с покатыми плечами и вдавленной грудью.

В руках у него планшет. Экран светится мертвенно-голубым, освещая снизу бледное, узкое лицо с водянистыми глазами, тонкими мокрыми губами и впалыми щеками.

Андрей.

Бывший айтишник. Господи. Я, дипломированный психолог, забыла самую важную деталь его анамнеза. Крепости в двадцать первом веке не штурмуют тараном. Их взламывают.

— Умный дом, Сашенька, какая удобная штука, — его голос тихий, вкрадчивый, обволакивающий, от него по коже ползут ледяные мурашки, каждая размером с монету. — Твой майор полагается на протоколы, а я полагаюсь на уязвимости нулевого дня.

Он делает шаг внутрь. Нажимает кнопку на планшете. Дверь за его спиной плавно закрывается. Замки щёлкают снова, запечатывая нас вдвоём в темноте.

— Защитник уехал спасать мир. Как благородно. И как... предсказуемо, — он наклоняет голову набок, по-птичьи. Экран планшета подсвечивает его снизу, превращая лицо в маску из провалов и острых углов. — Я слушал рацию неделю, Сашенька. Ждал настоящего вызова. Терпеливо. Как ты учила меня на сеансах, помнишь? «Андрей, импульсивность — ваш враг». Я хорошо усвоил урок. Люди так предсказуемы, Сашенька. Все, кроме тебя.

Убирает планшет в карман толстовки. И достаёт из-за пояса то, что не требует электричества и Wi-Fi.

Длинный кухонный нож. Лезвие ловит мертвенный свет моего фонарика и пускает по стенам холодный блик, похожий на росчерк молнии.

— Не бойся, — шепчет, делая ещё шаг. — Я не сделаю больно, если ты будешь хорошей девочкой.

Телефон выскальзывает из потных пальцев, падает на ковёр мягко и бесшумно. Луч упирается в потолок, превращая комнату в колодец с белым дном и чёрными стенами. Наши тени взлетают ввысь, огромные, ломаные. Его тень надвигается на мою.

Бежать некуда: лифты не работают, дверь заперта, а Дима где-то там, на пожаре. Я остаюсь в этой пугающей тишине, где каждый шорох кажется эхом надвигающейся беды. Одна.

Или всё-таки нет?

Рука тянется назад. Медленно, плавно, без рывков. К спинке дивана. Туда, где я, повинуясь паранойе, или, может быть, всё-таки интуиции, спрятала спортивную сумку.

Пальцы нащупывают холодную, гладкую алюминиевую рукоять. Знакомую. Родную. Единственную технологию, которую нельзя хакнуть.

— Иди сюда, — говорю, и страх сгорает, не оставляя пепла. На его месте поднимается ярость, от которой обостряется зрение и замедляется время. — Три года, Андрей. Три года ты взламывал мою жизнь. Хватит.

— Глупая, ты будешь либо моя, либо ничья, — щурится он на свет фонарика, лежащего на полу. — Ты никуда...

Бросается вперёд.

Тело срабатывает раньше мозга. Шаг в сторону. Уход с линии атаки. Бёдра разворачиваются, вкладывая вес в движение, как учил Дима. Бита описывает дугу.

Хруст.

Глухой, мокрый звук, от которого сводит зубы. Удар приходится в колено.

Пронзительный, почти нечеловеческий вопль разрывает тишину. Его тонкий, дрожащий звук взрывается в воздухе, и кажется, что стены дрожат вместе с ним. Андрей с глухим стуком валится набок, и нож, выскользнув из его ослабевших пальцев, звонко ударяется о плитку, отскакивает и исчезает под вешалкой. Он корчится на полу, обхватив руками ногу, и начинает раскачиваться из стороны в сторону, издавая жалобный, тянущийся визг, в котором сливаются боль и бессилие.

Адреналин заливает мир красным. Кровь грохочет в ушах, и сквозь этот грохот все звуки доходят словно через толщу воды. Стою над ним, занеся биту для нового удара. Руки не дрожат.

— Стерва! — визжит с пола, слюна блестит на подбородке. — Я тебя убью! Убью!

— Попробуй, мразь, — цежу. — Я жду.

Замахиваюсь. Целю в рёбра.

Входная дверь содрогается от удара снаружи. Второй. Третий. Электроника замка визжит, протестуя. Грохот такой, будто в дверь бьёт таран. Или человек, который весит под сто килограммов чистых мышц и ярости.

Косяк трещит. Петли скрежещут, металл выворачивается из бетона. Дверь влетает внутрь, ударяется о стену и отскакивает обратно.

Белый ослепительный луч тактического фонаря режет темноту.

— Саша!

Дима врывается в квартиру с таким грохотом, что пол под его тяжёлыми берцами отзывается дрожью, а его хриплый голос раздаётся по комнате, смешивая в себе ярость и панический страх.

Его рука перехватывает мою, останавливая удар в верхней точке. Железные пальцы смыкаются на запястье, и бита замирает в воздухе.

— Стоп! — голос падает с рёва до вибрирующего шёпота. — Хватит. Он того не стоит. Хватит, Саша.

Мой взгляд вцепляется в его. Свет тактического фонаря бьёт снизу, и его голубые