Майор, ты попал по полной! - Лена Харт

Дима осматривает квартиру с дотошностью криминалиста на месте преступления. Заглядывает в шкаф, за шторы, под диван. Проверяет окна, щупает раму, дёргает шпингалеты. Проходит на кухню, открывает кран, заглядывает под мойку. Каждое движение точное. Никакой суеты или лишних слов.

Его взгляд скользит по книжным полкам, по магнитам на холодильнике, по постерам с ироничными цитатами. На долю секунды задерживается на подснежниках в стакане. Кадык дёргается, и он отворачивается.

Потом его рука опускается на диванную подушку, и пальцы нащупывают то, что скрывается за ней. Мой плюшевый позор. Моя тайна. Огромная акула из Икеи, которую я обнимаю по ночам, когда тени на потолке начинают двигаться.

Он извлекает акулу на свет. Берёт двумя руками. С лицом, на котором невозможно прочитать ни одной эмоции. Как вещдок.

Начинает прощупывать швы.

— Что вы делаете? — не выдерживаю.

— Проверяю на наличие прослушивающих устройств, — невозмутимо отвечает, продолжая «допрос» акулы. Его пальцы, те самые, которые вчера растирали мои ледяные ступни, деловито мнут плюшевое брюхо. — В мягкие игрушки их часто прячут. У неё подозрительно большие глаза.

Образ огромного, сурового майора, который на полном серьёзе шмонает плюшевую акулу, прощупывая ей бока с видом опытного таможенника, оказывается последней каплей.

Смех вырывается сам. Сначала тихий, сквозь ладонь, зажимающую рот. Потом громче. Потом до слёз, до икоты, до боли в рёбрах. Это смех на грани истерики, и я прекрасно осознаю механику происходящего. Классический выброс, переключение нервной системы с «бей или беги» на «лежи и рыдай от абсурда». Знание механизма не помогает остановиться.

Майор кладёт акулу обратно на диван. Подходит ко мне и останавливается в шаге. Его ноздри чуть раздуваются.

— У тебя здесь пахнет ванилью, — произносит, и в голосе проскальзывает нечто непривычное. Не мягкость, нет. Скорее удивление. Будто он забыл, что жилое пространство может пахнуть чем-то, кроме казённой стерильности. — И кардамоном. Непривычно.

Возвращается Гоша. На лестнице чисто. Никаких следов проникновения, никаких камер или записок.

— Не бойся, — Гоша подмигивает мне из прихожей, — Робокоп не кусается. Ну, по крайней мере, я не видел. Хотя рычит так, что мама не горюй.

Дима кладёт передо мной на стол бланк заявления. Чистый лист бумаги. Ручка. Всё просто, без церемоний.

— Пиши подробно. Каждый звонок, каждое сообщение, каждый эпизод за три года.

План атаки. Не «бедная девочка, как мне тебя жаль», а «вот бумага, вот ручка, действуй». И от этого делового, сухого приказа внутри поднимается что-то похожее на достоинство. Не жертва. Человек, который даёт показания.

Пишу. Рука уже не дрожит. Буквы ложатся ровно, одна за другой. Три года кошмара, уложенные в казённые формулировки. Он сидит рядом, откинувшись на спинку стула, и молчит. Не заглядывает через плечо. Не подгоняет. И от этого молчаливого присутствия, от его массивной тёмной фигуры на краю зрения, тревога отступает ещё на шаг.

Заканчиваю, протягиваю ему листок.

Медведев быстро пробегает текст глазами. Складывает вчетверо, убирает во внутренний карман куртки.

Он поднимается, плавно направляется к двери, замирает на пороге и, обернувшись, задерживает на мне свой пристальный взгляд.

— Замки у тебя дерьмо, — говорит ровно, глядя мне прямо в глаза. — Он вскроет их отвёрткой за пятнадцать секунд. Окна на третьем этаже, балконная дверь без блокиратора. Подъезд без консьержа, домофон китайский. Это не квартира, Цветкова, а проходной двор.

Пауза. Тяжёлая, как его взгляд.

— Я перевожу тебя к себе до конца расследования.

— Я не перееду к незнакомому мужчине! — вскидываюсь, и отголоски вчерашнего «я не пойду с незнакомым мужчиной в лес» звенят в воздухе фальшивой нотой.

Его бровь ползёт вверх. Одна. Та самая. Оружие массового поражения.

— Гражданочка, вчера ты пошла с незнакомым мужчиной в лес, спала в его тулупе, и он растирал тебе ноги. Сегодня ты внезапно вспомнила о приличиях?

— Это была экстренная ситуация!

— ВОТ ЭТО экстренная ситуация, — отрезает он. — У тебя сталкер, который знает твой адрес, номер телефона и маршрут. У меня охраняемый дом, десятый этаж, видеонаблюдение и оружие в сейфе. Выбирай: мой диван или его нож. Я подожду.

Молчу, потому что аргументов нет. Логика безупречна. И это бесит больше всего.

— Вещей бери минимум. И акулу можешь взять. Она прошла проверку, — командует он уже стоя в двери.

Я переезжаю к Робокопу.

Господи, помоги моим нервам. И его тоже.

Переезд занимает сорок минут. Именно столько нужно, чтобы запихать всю мою жизнь в две спортивные сумки, картонную коробку с книгами и пакет из-под гречки, в который я, за неимением лучшей тары, засунула суккуленты. Плюшевая акула торчит из-под мышки, как плохо спрятанный труп.

Его квартира обезоруживает стерильностью. Медленно, методично, как допрос в пустой комнате.

Белые стены. Серый диван. Стеклянный столик. Панорамные окна с видом на серое февральское небо. Ни одной фотографии, ни одного магнита на холодильнике, ни одной книги, оставленной на подлокотнике. Даже пыли нет. Пыль, видимо, тоже побаивается здесь задерживаться.

Это не квартира, а декорация к фильму про искусственный интеллект, который притворяется человеком, но забыл расставить следы жизнедеятельности.

— Уютненько, — говорю, опуская сумки на идеально чистый пол. Акула шлёпается рядом. — Так и вижу, как ты здесь каждый вечер зажигаешь свечи, включаешь джаз и танцуешь в одиночестве.

Дмитрий забирает мои сумки, несёт в гостевую комнату. Молча. На моё остроумие у него иммунитет, выработанный, видимо, годами общения с преступниками, которые тоже шутили перед задержанием.

Гостевая комната. Кровать, тумбочка, шкаф. Белое постельное бельё. Белые стены. Никаких картин, ковров, занавесок. Монашеская келья с евроремонтом.

— Располагайся, — бросает он и закрывает дверь.

Первые дни напоминают научный эксперимент по выживанию двух существ из разных биологических видов в замкнутом пространстве.

Его утро начинается в пять тридцать. Я знаю это, потому что глухой ритмичный стук доносится из гостиной, просачиваясь сквозь тонкий гипсокартон прямо в мой беспокойный сон. Подтягивания. Турник в дверном проёме. Сначала ровное дыхание, потом тяжёлые, рваные выдохи, потом тишина. Душ. Запах его геля для душа, сосна и ничего лишнего, заполняет коридор. Потом кухня: звяканье чайника, шелест пакета с гречкой, чёткий стук ложки о миску. Всё по расписанию, как у робота.

А потом появляюсь я. В футболке, в которой утонула бы рота десантников и трениках. Босиком. С птичьим гнездом на голове и подушечным узором на левой щеке. Прямиком