100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Сергей.

Он был весь в пыли, в рабочей одежде, волосы растрепаны, явно бежал. Держал меня за плечи и смотрел на мое лицо, так, что перехватило горло.

— Люба, — сказал он. Просто имя. Но как сказал.

— Откуда ты...

Он не дал договорить.

Поцеловал так, как целуют, когда долго не давали себе этого делать и больше нет сил не давать. Почувствовала его ладони на своих щеках, его дыхание, его губы — соленые, потому что я плакала, а он целовал именно это, слезы прямо с кожи, одну щеку, другую, висок, снова губы.

— Я приехал, — говорил он между этим, — я сразу приехал. Как только узнал. Она не должна была. Что она тебе сказала — это все ложь, Люба, слышишь меня? Все, что она сказала — неправда.

— Сергей...

— Нет, ты слушай, — взял мое лицо в ладони и посмотрел прямо, близко, так, что некуда было отвести взгляд. — Я не жалел тебя. Никогда. Пожалеть и полюбить — это разные вещи, понимаешь? Я их не путаю.

Я молчала. Слезы шли сами, тихо, я уже не управляла этим.

— Я любил тебя еще тогда, — голос стал тише, но не тише по силе, а тише по-другому. Так говорят про важное. — В школе. Я был трусом и дураком, и я причинил тебе боль, и это моя вина, и я с этим живу. Но я тебя любил. Просто не умел, и боялся, и прятал за глупостями. А потом ты уехала. И я думал — ну и правильно, ну и хорошо, ну и незачем. А оно никуда не делось, Люба. Оно просто ждало.

— Ты не должен был говорить это сейчас.

— Должен. Я должен был сказать это гораздо раньше. Сегодня утром хотел, ромашек нарвали не успел. Больше не буду ждать.

Он сделал то, чего я совсем не ожидала. Опустился на одно колено. Прямо в поле, в пыли, в рабочих штанах..

— Люба. Выходи за меня замуж.

Я открыла рот.

— Кольца нет, — продолжил Сергей. — Будет. Или ты сама выберешь, мне все равно что, лишь бы тебе нравилось. Ресторана нет, музыки нет, ничего нет — поле, трактор вон там стоит, ты в слезах, я в пыли. Но я не могу ждать. Я три недели смотрю на тебя и думаю каждый день — скажи ей, скажи — и молчу. Хватит.

Я смотрела на него снизу вверх, Сергей стоял на колене, а я почему-то смотрела именно снизу вверх, хотя геометрически это было неверно.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты только что приехал на тракторе за моей машиной в поле.

— Другого транспорта не было.

— Ты весь в пыли.

— Это не отменяет вопроса.

Симон высунулся из открытой двери машины, посмотрел на происходящее и одобрительно тявкнул.

И тут меня накрыло, не слезами, другим. Смехом и слезами одновременно, как бывает, когда внутри что-то разжимается после долгого сжатия. Я смеялась и плакала, и это было одно и то же, и я не пыталась это остановить.

— Да!

— Что да?

— Да, выйду. За фермера. На тракторе. В поле.

Он встал, крепко, по-настоящему обхватил меня руками, так, что я почувствовала его сердце. Оно билось быстро. Он тоже нервничал. Это было неожиданно и невыносимо трогательно.

— Алена говорила неправду, — сказал тихо, уже в волосы. — Я стал другим. Жизнь научила и я не забыл.

— Я знаю, — сказала, и это была правда. — Просто испугалась, что снова поверю не тому.

— Не того испугалась.

— Ты что, мысли читаешь?

— Нет. Просто смотрю на тебя давно.

Мы стояли посреди поля. Июль, пшеница, синее небо и где-то там, на дороге, трактор с открытой дверью кабины. Сергей держал меня, я держала его, оба немного смешные, оба растрепанные, оба совершенно счастливые.

Виктория Андреевна, — подумала я, — гештальт закрыт. Можете выставлять счет.

— Симон нас видит, — заметила.

— Симон одобряет, — ответил Сергей. — Я слышал.

— Он тявкнул один раз.

— Одобрительно.

Засмеялась снова, уже без слез. Сергей смеялся тоже. Потом стало тихо. Хорошей тишиной, в которой не надо ничего говорить.

Лето никуда не торопилось.

Август пах яблоками и бабушкиными пирогами.

Я стояла перед зеркалом в белом сарафане с открытыми плечами, смотрела на себя и думала о том, что жизнь имеет странное чувство юмора.

Приехала закрывать гештальт — закрыла.

Правда, попутно въехала в трактор, столкнула человека в озеро, поплакала в поле и согласилась выйти замуж. Психолог Виктория Андреевна, наверное, сочтет это нестандартным, но эффективным терапевтическим маршрутом.

Бабуля вошла с венком из ромашек и остановилась в дверях. Посмотрела на меня, венок задрожал в руках.

— Бабуль, не плачь.

— Я не плачу, — сказала она, и слезы потекли по обеим щекам одновременно, опровергая тезис с разгромным счетом.

— Бабуля.

— Это от счастья, — уточнила она строго и пошла надевать мне венок.

Поправляла ромашки долго, тщательно, молча. Потом отошла, посмотрела и кивнула, с таким видом, словно все так и задумывала с самого начала. С того самого момента, как позвонила мне и сказала приехать.

Может, так и было, — подумала я. Может, она все знала.

Во дворе уже была суета. Соседи, деревенские, работники с фермы, человек сорок, не меньше. Столы накрыты прямо на улице, тетя Валя командовала расстановкой тарелок с видом организатора военной операции. Гармонист дядя Вася настраивал инструмент, издавая звуки, от которых Симон уходил за угол дома с оскорбленным видом.

Сергей стоял у крыльца в белой рубашке. Я увидела его через окно раньше, чем вышла и на секунду остановилась.

Вот так он и стоял всегда. Спокойно, прямо, без суеты. Смотрел и думал о чем-то своем. Потом почувствовал взгляд, повернулся к окну.

Увидел меня и улыбнулся, а у меня сжалось сердце. Так улыбаются, когда не думают, просто потому что не могут иначе.

Вот из-за одной его улыбки я и пропала.

До свадьбы я успела смотаться в Москву. Быстро, деловито, за десять дней. Встретилась с командой, перевела все проекты в удаленный формат, договорилась с директором, собрала вещи.

Вещей оказалось много: три машины, а не три чемодана. Подруга Катька помогала паковать и говорила не останавливаясь.

— Ты точно уверена? — спрашивала она, заворачивая мои кружки в бумагу.

— Точно.

— Деревня. Навсегда.

— Навсегда.

— Там интернет есть хотя бы?

— Есть. Сергей провел нормальный.

— Ну, раз нормальный интернет, тогда конечно, — сказала Катька серьезно. — Романтика романтикой, но работать надо.

Москва отпустила легче, чем я ожидала. Никакой тоски, никакого сожаления, просто другая глава закрылась, и это было правильно. Пятнадцать лет я строила там жизнь, и та жизнь была настоящей. Просто