100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Алена молчала, потом лицо ее резко переломилось, как ломается что-то, державшееся на последнем усилии. Она опустилась на колени прямо там, посреди кухни и обняла мои ноги.

— Прости, — сказала она. — Сережа, прости. Я не должна была. Я просто... я хочу вернуться. Я хочу как раньше. Я люблю тебя.

Смотрел на свою бывшую жену и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости, ни того старого тяжелого тепла, которое когда-то было и которое я так долго принимал за любовь.

— Встань, — сказал тихо. — Вставай, Алена. Это не поможет.

— Сережа...

— Встань!

Она встала, вытерла щеки, смотрела на меня с последним, отчаянным ожиданием.

— Уезжай. Оставь ключ на столе. И уезжай. И никогда больше не приходи сюда.

Я не ждал, пока она это сделает. Вышел, сел в трактор, поехал к дому бабушки Любы. Всю дорогу думал.

Не про Алену. Про то, что Люба проснулась утром одна, вышла на кухню и встретила там эту тварь, мою бывшую жену. И все то, что она с таким трудом начала отпускать: старые обиды, старый страх, старое «я недостаточно хороша» — навалилось на нее разом, чужими словами, в чужом доме.

Я должен был забрать тот ключ год назад. Должен был предупредить. Должен был сказать ей раньше — то, что собирался сказать сегодня с ромашками.

Вместо этого я привозил мед и чинил крышу, и думал, что она понимает. Что она видит. Что умная женщина читает между строк. Но умная женщина с давней раной, слышит сначала боль, а потом уже все остальное.

Идиот, — сказал я себе. Слово было точное и заслуженное.

Бабуля стояла у калитки. Увидела меня издалека, и по тому, как она стояла — не пошла навстречу, не замахала рукой — я понял еще до того, как спрыгнул с трактора.

— Уехала, — сказала она.

— Давно?

— С час, может. Я не удержала. Она собрала чемодан, я говорила, она не слушала. Ты же знаешь ее.

Знал. Именно поэтому понимал, что каждая минута сейчас — это километр в сторону Москвы и броня, которая застегивается обратно на каждом километре.

Та самая броня, которую она три недели снимала, и это давалось ей с трудом, и я видел, чего ей это стоило.

— Симон? — спросил я зачем-то.

— С ней.

Я залез обратно в трактор.

— Сергей, — позвала бабуля. — Ты на тракторе-то догонишь?

— Других вариантов нет.

— Господи, — сказала она себе под нос. Но в голосе была не насмешка. Что-то другое.

Трактор — это не погоня в кино. Трактор — это сорок километров в час на хорошей дороге и тридцать на грунте. Но другой машины во дворе не было, и я поехал.

Лихорадочно думал всю дорогу, отрывками, как думают люди, когда слова наконец начинают складываться в нужном порядке, но на три часа позже, чем надо было.

Я хотел сказать ей, что помню то сочинение. Каждое слово. Что в школе она написала про одиночество в толпе, и я сидел на последней парте и понимал, что это про меня — не про нее, именно про меня.

Что я дразнил ее, потому что она была единственная, кто видел меня насквозь, и это было невыносимо в пятнадцать лет.

Хотел сказать, что три недели рядом с ней — это больше, чем семь лет в браке с Аленой. Не потому что страсть. Потому что она настоящая. Потому что с ней не надо притворяться ни умнее, ни проще, ни другим.

Хотел сказать, что когда она смеялась в кабине трактора на все поле — это был лучший звук, который я слышал за много лет.

Дорога пошла на подъем, поле открылось слева, и я увидел красный Mercedes стоял в поле с пшеницей, приняв посевы. Я сразу подумал, что что-то случилось с Любой.

Спрыгнул с трактора раньше, чем он остановился полностью, и быстро пошел а, потом побежал по полю к автомобилю.

Не помню точно, где свернула не туда.

Просто ехала. Быстро, прямо, глядя на дорогу сквозь слезы, которые я приказала себе остановить еще у бабушкиного двора и которые не слушались категорически.

Потом дорога начала расплываться от слез, колесо налетело на выбоину и я резко свернула в поле с пшеницей проехав несколько метров, а потом остановилась, резво нажав на тормоза.

Не стала выходить. Просто опустила руки на руль, потом голову на руки и продолжил заплакать. Симон потыкался носом в мое плечо, потом затих. Понял. Иногда он понимал лучше любого человека.

Зря я вообще сюда приехала.

Мысль была простая и очень тяжелая. Не злая, а именно тяжелая, когда понимаешь что-то окончательно. Я приехала закрывать гештальт, а открыла вместо этого что-то такое, что теперь болело значительно сильнее, чем болело до. Хирурги называют это, кажется, осложнением после операции.

Виктория Андреевна, должно быть, нашла бы в этом смысл. Она всегда находила смысл. У нее была такая работа.

Подняла голову и посмотрела в окно на поле. Июль. Зелено, тихо, небо синее. Красиво, если честно. Невыносимо красиво в такой момент.

Но перед глазами стояла Алена, аккуратная, светловолосая, с ключом от дома Сергея в руке и с такой уверенностью в голосе и словами которые били точно в цель.

Пожалел толстуху.

Пробовала не слышать это слово. Оно все равно было в голове. Тихое, прилипчивое, как бывают прилипчивы именно те слова, в которые часть тебя до сих пор верит. Та часть, которую я пятнадцать лет лечила, уговаривала, учила смотреть в зеркало иначе.

Три недели мне казалось, что получилось.

Ну вот, — сказала я себе. Не получилось. Едем домой. В Москву, где все понятно, где есть работа и стены и никакого потрясающего мужчины и потрясающего секса.

Слезы текли сами, без разрешения. Я уже не вытирала, это было бессмысленно.

Не плачь по нему, — говорила я себе. Ты взрослая. Ты сильная. Ты выжила и не такое.

Выжила. Это правда. Но каждый раз чуть меньше, чем до этого. Не знаю сколько времени я так просидела, не смотрела на часы. Но Симон вдруг поднял голову, насторожился, посмотрел в боковое стекло и тихо тявкнул.

Не успела понять, дверь автомобиля открылась. Сильные руки вытащили меня из машины, я не успела ни испугаться, ни возмутиться, потому что сразу поняла чьи это руки. Я их уже знала. Я их выучила так же, как учат что-то, без чего потом непонятно, как было