100 килограмм Любочки для Тракториста - Ольга Дашкова

Она задела. Но это мое, не ее. Вышла из дома, не попрощавшись. Дверь закрыла тихо. До бабушкиного дома было минут десять пешком. Первые пять я шла нормально, прямо, быстро, глядя вперед.

Потом что-то сломалось где-то в районе горла, и слезы пошли сами. Просто потекли и все, без спроса, без предупреждения. Дорога поплыла, я шла по памяти и вытирала щеки тыльной стороной ладони, и это не помогало.

Не реви, — говорила я себе. Не из-за него. Не снова.

Но это были уже не те слезы, что в семнадцать лет. Тогда плакала от того, что не нужна. Сейчас — от того, что нужна, поверила в это, и кто-то пришел и сказал, что это ненастоящее.

Бабуля ждала на крыльце, увидела мое лицо и встала.

— Любочка...

— Все хорошо.

— Ты плакала.

— Пыль в глаза попала.

— Пыль?

Прошла мимо нее в дом. Достала чемодан из-под кровати. Первый, самый большой. Открыла.

— Люба, — бабуля стояла в дверях. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто пора возвращаться. Я и так задержалась. А там работа, проекты, переговоры.

— Куда возвращаться, лето же?

— В Москву, бабуль. Там работа, там жизнь. — Я аккуратно положила в чемодан платье. Потом второе. — Здесь я загостилась.

Бабуля молчала секунду. Потом спросила тихо:

— Аленка приезжала?

Я остановилась. Повернулась. Бабуля смотрела на меня с таким лицом, что все стало понятно — она знала. Знала, что та может приехать. Может быть, даже знала, что приедет.

— Откуда ты знаешь? — спросила.

— Деревня, — ответила она просто. — Я все знаю.

Посмотрела на открытый чемодан. На аккуратно сложенное желтое платье. На Симона, который сидел у кровати и смотрел на чемодан и ему очень не нравится происходящее, но он не знает, как это остановить.

— Я устала, бабуль, — сказала. И это была самая честная фраза за весь день.

Бабуля подошла, села рядом на кровать и взяла мою руку в свои маленькие, теплые, все в морщинах. Ничего не сказала. Просто сидела рядом.

За окном была деревня, лето, тишина. Где-то на ферме работал человек, который не знал еще ничего из того, что произошло этим утром.

А я сидела с открытым чемоданом и не понимала, что делать с этим дальше.

Гештальт так и не закрыт.

Сергей

Нарвал охапку ромашек у дальнего поля.

Не планировал, просто ехал обратно на тракторе, увидел белую полосу вдоль межи и остановился. Слез, нарвал столько, сколько вошло в руку. Большой букет, немного косой, безо всякого лоска, просто полевые ромашки, каких в июле по всей деревне по колено.

Люба засмеется, — подумал я. Скажет что-нибудь про то, что настоящие мужчины дарят розы. И примет.

Знал уже, как она берет цветы, чуть неловко, как будто не привыкла, ужа дарил. Потом держит их долго и делает вид, что просто некуда деть. Потом ставит в воду и смотрит на них дольше, чем нужно, думая, что я не вижу.

Я все видел.

За три недели я выучил ее так, как не учил никого и никогда. Как она стоя у окна пьет кофе, обязательно молча первые десять минут. Как смеется запрокидывает голову и зажмуривается.

Как засыпает, сначала долго лежит на спине и смотрит в потолок, потом резко поворачивается на бок и через три минуты уже спит. Как злится и делается очень спокойной и очень вежливой, и вот эта вежливость страшнее любого крика.

Думал об этом всю дорогу и улыбался в кабине трактора как последний дурак. Хорошо, что никто не видел.

Хотел сказать ей сегодня, что люблю. Нормально сказать, не в темноте, не между сексом, а так, чтобы она поняла, что это не слова. Что я давно, что я всерьез, что я не умею красиво, но умею — навсегда.

Трактор я оставил у дороги, прошел через двор. Дверь была не заперта.

— Люба?

Тишина. Шагнул на кухню и увидел Алену. Она сидела за моим столом. В руках телефон, на лице — то выражение, которое я хорошо знал: спокойное, чуть снисходительное, словно она заранее уверен в своей правоте.

Ромашки я держал в руке еще несколько секунд, потом опустил на стол.

— Ты что здесь делаешь?

— Приехала поговорить, — Алена не встала, только посмотрела на букет. — Это ей, что ли? Да ты романтик Латышев.

— Где Люба?

— Ушла твоя Люба, — в голосе было что-то острое, нехорошее. — Быстро оделась и ушла. Мы поговорили, она все поняла, что и так было очевидно.

Внутри нехорошо кольнуло.

— Что ты ей сказала?

— Правду, — Алена встала, одернула платье. — Что она не первая у тебя, что не последняя. Что не стоит придумывать лишнего из летнего приключения. Что ты получил, что хотел.

Подошел ближе, Алена не отступила, привыкла, что я сдерживаюсь. За семь лет привыкла.

— Ты приехала в мой дом. Своим ключом. Который я просил отдать год назад. И наговорила ей... что ты наговорила, тварь?

— Я сказала то, что есть, — ее голос стал тише, но не мягче. — Сережа, ты посмотри на себя. Она толстая, какая была такая и осталась и модные тряпки это не исправят, приехала с собачкой на красной машине показать всем какая она стала крутая. Ты, правда думаешь, что это серьезно?

— Не говори о ней так, — не грубо, но так, чтобы было понятно, взял ее за плечи.

— Сережа...

— Никогда. Больше. Так. Не. Делай., — каждое слово отдельно. — Что ты ей сказала конкретно?

Алена смотрела на меня снизу вверх. Что-то в ее глазах поменялось, но не раскаяние, это был расчет.

— Что ты пожалел ее. Что она влюбилась в то, чего нет. Что я вернусь, потому что ты меня любишь.

Опустил ее плечи и отошел к окну. За стеклом было поле, небо, июль. Все как обычно, только внутри было совсем необычно горячо, тесно, как бывает, когда понимаешь что-то важное слишком поздно.

— Ты сломала то, что я только строил, — сказал, не оборачиваясь. — Ты понимаешь это?

— Сережа, я...

— Когда ты сделала аборт и сказала мне об этом как о чем-то незначительном, я не ударил тебя, — голос у меня был ровный. — Хотя внутри было такое, что я не знаю, как сдержался. Я думал, что ничто больше не доведет меня до этой черты. Я простил тебя.

Обернулся.

— Но сейчас ты оскорбила человека, который мне дорог. И если