Измена. Брак закончен - Аида Янг

В двенадцать я снова была на работе в садике. Смена, уроки труда. Мы с ребятами клеили кораблики из бумаги. Саша вечно рвёт клей-карандаш зубами, я отбираю: «Саша, рот — не инструмент». Смех. Бегают, соревнуются, чьи паруса выше. Я держусь за эти простые вещи, как за перила. Потому что если начать думать — скатишься куда-то, откуда сложно вылезти.

В час дня — звонок от завхоза: «Марина Сергеевна, у нас поставка полотенец, надо принять». Пошла на вахту, расписалась. Встретила маму новой девочки, худенькая, шустрая, с аккуратным хвостом. Мы уже знакомились — Катя, бухгалтер, устроилась в фирму «Олег&Партнёры».

— Вы же у Олега работаете? — спросила я, подбирая коробки.

— Нет, я в соседнем здании. Но у нас общий подрядчик по печати. Ваш муж — умница, быстро всё согласовывает. И секретарь у него — огонь, но… — она осеклась, увидев моё лицо, — в смысле, очень шустрая. Даже слишком.

— Шустрая — это хорошо, — ответила я и поняла, что голос прозвучал сухо.

Катя замялась, потом сказала:

— Извините. Я так… без подтекста.

— Ничего, — отрезала я. — Спасибо.

Вернулась в группу, но мысли крутились вокруг одного слова: «секретарь». Да я не слепая и не глухая. Девочка у него действительно появилась весной. Я видела её один раз, когда заезжала в офис с пирогом на день рождения Олега. Высокие каблуки, гладкие волосы, красная помада, аккуратная юбка. Она вскинула глаза на меня, как на проверяющего. Тогда я решила, что ревновать глупо. Наверное, я хотела так думать.

В три мы с детьми сделали «морской концерт»: заиграла колонка, мальчишки топали, девочки в ленточках изображали волны. Я хлопала громче всех. Думала: «Вот что настоящее». И всё равно — где-то в груди копошилось.

В четыре пришёл Олег. В нашу группу. Это было неожиданно.

— Поехали домой, — сказал он как-то мягко. — Я хотел забрать вас и съездить за мороженым.

Дети закричали «ура». Я посмотрела на него внимательно. Уставшие глаза, тот же костюм, теперь с галстуком. Значит, за день он всё-таки решил, что «спортзал» — не сегодня.

— Поехали, — сказала я. — Только мороженое — после ужина.

Дома Вера рисовала корабль с трубой, Лёва осваивал новый набор с магнитами. Я жарила курицу, ставила на стол салат. Будничные вещи. Олег ходил по кухне и искал штопор.

— Зачем? — спросила я.

— Ужин. Открыть вино.

— Ты же в спортзал собирался еще.

— Ты теперь учёт ведёшь? — улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Я задаю вопросы. Вполне по-русски, как ты любишь: прямо. Где ты был вчера вечером?

Он перестал шарить по ящикам. Закрыл. Посмотрел на меня.

— В ресторане с партнёрами. Мы обсуждали условия поставки. Мы взрослые люди, Марина. Если я не сказал — значит, вылетело из головы. Бывает.

— А сегодня утром?

— Типография, офис. С Артёмом не вышло, зал закрыли, лопнула труба. Ещё отчёт подписывал.

— Ты изменяешь мне? — спросила я. Ровно. Без крика. Руки заняты ножом — смешно, острие блестит, я режу помидоры.

Он замолчал совсем ненадолго. Секунда-полторы. Даже не пауза — микротрещина.

— Нет, — сказал он и выдержал взгляд. — Нет.

— Тогда почему ты поставил пароль на телефон?

— Потому что у меня там клиентские документы. Что за допрос? Ты стала похожа на следователя.

— Я похожа на женщину, которой неприятно, что её держат за глупую. И на мать, чьи дети ждут папу в холле спортшколы.

Он вздохнул, подошёл ближе, положил ладонь мне на плечо. Раньше этот жест работал. Сегодня — нет.

— Мариш, ты устала. От садика, от дома, от всего. Давай так: я закончу эту чёртову сделку — и мы уедем на неделю. На море. С детьми. Я всё устрою.

— На слово? — я поставила тарелку на стол. — Или тоже «вылетит из головы»?

Он отдёрнул руку.

— Видишь, ты уже заранее обесцениваешь всё, что я делаю. Я работаю для вас, для семьи. А ты придумываешь…

— Я не придумываю. Я замечаю. И спрашиваю. Это называется «разговаривать», — сказала я и неслышно добавила: «Пока ещё разговаривать».

Ужин прошёл ровно. Без скандалов. Вера рассказывала про растяжку, Лёва — про свои магниты, Олег кивал, делал вид, что слушает. После он ушёл на балкон, заговорил с кем-то по телефону, низким голосом, односложно. Я не подслушивала. Просто услышала несколько слов: «во вторник», «да, сделаю», «поздно». И смех в конце, который он никогда не дарил цифрам и накладным.

— Мама, книжку! — Вера в дверях в пижаме. — Про фей с фонариками.

Мы легли с детьми в их комнате. Читала я, читала — и остановилась. Потому что на семейный планшет на тумбочке пришло уведомление. Ещё раз — и ещё. Мы давно его держим «на всех»: мультики, расписания, хорошие фотографии — туда всё падает. Раньше я отключала уведомления, сейчас они почему-то снова включились. На экране вспыхнуло: «Олег добавил фото в общий альбом». Большие значки. Три картинки.

— Ещё одну страничку! — Вера обняла меня.

— Сейчас.

Я дочитала до «феи нашли дорогу домой», поцеловала обоих, закрыла дверь и вернулась к планшету. Открыла.

Первое фото — столик у окна, два бокала воды, салфетки аккуратной складкой. Второе — тарелка с десертом, разрезанным ровной ложкой. Третье — селфи, снятое не до конца удачно, угол косой: рядом с Олегом — чьи-то плечи в светлой блузке и волосы, собранные в низкий хвост. Женское плечо. Пол-лица не поместилось, только губы — яркие, блестящие — и ямочка на щеке, когда она улыбается. Геотег внизу: «Seasons».

В дверях негромко щёлкнул замок — Олег вернулся.

— Ты зачем синхронизацию оставил? — спросила я, не повышая голоса.

Он застыл. Потом смотрел мне в глаза секунды четыре. И впервые за день сказал честно:

— Хотел удалить. Не успел.

Мы молча стояли друг напротив друга. Я поставила планшет на стол. Он шагнул ко мне, но остановился сам, как будто упёрся в стену, которой не видно.

— Кто это? — спросила я.

Он промолчал.

— Секретарь? — уточнила.

— Марина, я не хочу обсуждать это сейчас. Дети спят.

— А я хочу. Потому что мне надоело угадывать по геотегам.

Он провёл ладонью по лицу.

— Завтра поговорим.

— Нет, Олег. Прямо сейчас.

Он отвернулся.

— Ты сама выбрала момент. Будут сцены — разбудим их. Ты этого хочешь? Ты же сама упрекаешь, что я думаю о том, «что скажут люди». Вот я думаю. О своих детях я тоже думаю.

— Я хочу правду, — сказала я. — А не спектакль под названием «всё ради детей». Правда — это когда ты говоришь: «Да»