Майор, ты попал по полной! - Лена Харт
По мере того как печь разгорается, в избушке становится жарко. Не тепло, а именно жарко, с привкусом пересушенного воздуха и горящей смолы. Медведев расстёгивает мокрый китель, стягивает его через плечи. Потом, оборачиваясь, стаскивает форменную рубашку. Остаётся в обтягивающей чёрной футболке, которая облепляет его торс, как вторая кожа.
Кольцо на цепочке подтверждает ранее выдвинутый диагноз.
Майор поворачивается к поленнице за новой порцией дров.
Мой внутренний психолог роняет блокнот. Ручка катится под диван. Конспект по когнитивно-поведенческой терапии летит следом.
Потому что его спина заслуживает отдельного уголовного дела. Широкая, литая, с перекатывающимися буграми мышц, которые двигаются под тонкой тканью, как тектонические плиты. Когда он наклоняется за поленом, футболка задирается, обнажая полоску поясницы, и у меня пересыхает во рту. Полностью. Как в Сахаре. Если бы в Сахаре водились суровые майоры в обтягивающем трикотаже.
Жар от печи заливает лицо, но щёки горят совсем по другой причине. Внизу живота тяжелеет, словно туда плеснули расплавленного свинца. Колени слабеют. Я вцепляюсь в край стола и делаю вид, что смертельно увлечена узором инея на стекле. Потрясающий, кстати, узор. Прямо шедевр ледяного импрессионизма.
Оборачивается, и я отдёргиваю взгляд так резко, что, кажется, у меня хрустит шея.
— Чего дрожишь? — его голос опускается ниже обычного. Или это мне мерещится, потому что у меня перегрелся гипоталамус. — Жарко же.
— Замёрзла, — сиплю так, будто проглотила наждачную бумагу. — До костей. Глубокое переохлаждение. Возможна гипотермия. Мне, наверное, нужна профессиональная медицинская помощь.
Его бровь слегка приподнимается, и в этом движении сконцентрирована такая невозмутимая уверенность, что я невольно замираю. Он делает два шага вперёд, и вот уже его фигура полностью заслоняет мягкий свет, исходящий от печи.
Тепло его тела ощущается острее, чем жар огня, оно обволакивает меня, смешиваясь с запахом дыма, свежего мороза и чего-то неуловимо мужского, от чего моя голова начинает кружиться, а мысли путаются в беспорядочном вихре.
— Садись, — командует, указывая на табуретку.
Подчиняюсь. Ноги всё равно не держат, так что это скорее капитуляция перед гравитацией, чем послушание.
Медведев опускается передо мной на одно колено.
— Ноги, — говорит он.
— Что, простите? — мой голос срывается на частоту, доступную только летучим мышам.
— Ноги давай, — повторяет с терпением сапёра, обезвреживающего бомбу. Лицо каменное. Ни тени двусмысленности. Он мог бы с таким лицом зачитывать приговор.
Недоверчиво протягиваю одну ногу в промокшем ботильоне. Дмитрий ловко расстёгивает молнию, стягивает эту пыточную конструкцию с моей ступни. Капрон промок насквозь. Надеюсь, что в полумраке не видно дырку на большом пальце. Иначе романтика этого момента умрёт окончательно.
Хотя какая тут романтика? Это первая помощь. Он выполняет протокол. У него, наверное, где-то в голове галочки стоят: «Пункт 4.7: обеспечить пострадавшей циркуляцию крови в конечностях».
Его горячие, крепкие пальцы с лёгкими мозолями обхватывают мою ледяную ступню, и я сразу чувствую, как тепло начинает проникать сквозь капрон, растекаясь по коже. Он уверенно разминает её, сильными движениями разгоняя кровь, а большой палец мягко надавливает на свод. По ноге пробегает волна тепла, которая, словно электрический ток, поднимается всё выше — от икры к бедру и дальше к позвоночнику, оставляя за собой странное, но приятное покалывание.
Кровь возвращается в пальцы тысячей мелких иголок. Больно и одновременно так хорошо, что хочется застонать. Закусываю губу. Этот человек, который выглядит так, будто его высекли из гранита, держит мою ногу. И растирает её с таким сосредоточенным лицом, словно выполняет боевую задачу.
Его большой палец задевает лодыжку, обводит косточку, и мурашки с ног перебираются на руки, на шею, на затылок.
— Вторая, — требует, заканчивая с первой, его голос звучит ровно, почти бесстрастно, но на скулах проступает едва заметный румянец, который никак не объяснить теплом, исходящим от печи.
Подаю вторую ногу, и он, сохраняя ту же военную четкость, бережно касается щиколотки, но его ладонь вдруг на мгновение замирает, словно потеряв уверенность. Едва уловимое движение, мимолетное, но я, натренированная замечать такие детали, не упускаю его. Его пальцы будто на мгновение напрягаются, а затем вновь начинают двигаться, возвращаясь к работе, но теперь его прикосновения становятся чуть более настойчивыми, даже резче, чем требуется.
Майор отпускает мою ногу, резко поднимается, отступает на два шага. Поворачивается к печи. Зачем-то переставляет полено, которое прекрасно лежало.
— Носите нормальную обувь, — бросает в огонь хриплым голосом. — Шпильки в феврале. Клиника.
— Это модные ботильоны, а не просто шпильки! — возмущаюсь, пытаясь вернуть себе дар речи и нормальный сердечный ритм. — И у меня есть угги, просто... неважно. Это не ваше дело.
Закрываю рот, сдерживая поток слов, которые так и просятся наружу, но сталкиваются с его взглядом и остаются внутри, превращаясь в ком раздражения. Внезапно тишину нарушает треск и шипение — его рация оживает на столе, будто спасая нас обоих от неминуемого взрыва.
—...ведев, ответь! Диман, твою ж, ты где?! Это Гоша! — голос в динамике булькает, срывается, пробивается сквозь помехи, как через три слоя ваты.
Майор застывает. Потом очень медленно разворачивается и берёт рацию. Движения собранные, лицо мгновенно превращается в маску.
— Гоша, я цел. Застрял с гражданской в домике лесника. Моя машина заглохла, её в кювете. Связь нестабильная.
— Ты жив! Братишка! — рация захлёбывается радостью. — А кто гражданская? Симпатичная? Диман, это же подарок судьбы! После Оксаны и Серёги! Клин клином, как говорится...
Рука Медведева на рации белеет от силы хвата. Желвак на его скуле начинает пульсировать, как бомба с часовым механизмом. В глазах мелькает что-то тёмное, болезненное, похожее на ожог, и мгновенно гаснет, загнанное обратно под слой вечной мерзлоты.
— Гоша, — его голос лязгает, как затвор. — Заткнись. Передай в отдел координаты, пусть вышлют эвакуатор утром.
— Понял, понял, молчу! Но если что, я за тебя рад...
— Заткнись.
Помехи сменяются глухой тишиной, и он медленно опускает рацию, задерживая её в руке, будто раздумывает, не сказать ли ещё что-то. Несколько мгновений он стоит неподвижно, словно пытаясь обуздать невидимую бурю внутри.
Пальцы сжимаются в кулаки, а затем, одно за другим, напряжённо разжимаются, как будто это единственный способ вернуть себе утраченное равновесие. Контроль, который для него не просто принцип, а незыблемая догма.
— Скажите им, — тихо прошу. — Пусть позвонят Кире. Моей подруге. Скажут, что я жива.
Майор медленно поворачивает голову, его взгляд, наполненный болью, постепенно обретает привычную хладнокровную собранность профессионала. Он тянется к рации, и я, стараясь не выдать дрожь в голосе, четко произношу номер Киры, словно это единственное, за что я могу сейчас уцепиться.