Майор, ты попал по полной! - Лена Харт

Кира давит на газ. «Бегемот» рычит и трогается с места, разбрасывая снег. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и смотрю, как его фигура уменьшается в боковом зеркале. Он стоит, широко расставив ноги, заложив руки в карманы, и смотрит нам вслед. Не машет. Не улыбается. Просто стоит. Тёмный силуэт на фоне белого, сверкающего леса.

Прижимаю визитку и подношу к носу. Она ничем не пахнет. Обычная типографская краска, обычная бумага. Но мои пальцы ощущают фантомное тепло его руки на своих.

— Ну? — Кира косится на меня в зеркало заднего вида. — Ну?!

— Заткнись, — говорю и улыбаюсь в стакан.

Подснежники лежат у меня на коленях. Белые, хрупкие, уже подвядшие, с поникшими головками. Невозможные февральские цветы, которые пробились сквозь лёд.

Как и я.

Чёрт бы его побрал.

Субботний вечер обнимает меня тишиной моей однокомнатной крепости, и я почти верю, что всё в порядке. Почти. Потому что «в порядке» в моём словаре давно означает «пока никто не звонит с незнакомого номера и не дышит в трубку».

Подснежники стоят в стакане на кухонном столе. Подвявшие, с поникшими головками, но всё ещё белые, всё ещё упрямые. Я поставила их в воду, как только Кира довезла меня до дома, и теперь таскаюсь мимо каждые пять минут, делая вид, что иду за чаем. На самом деле просто утыкаюсь носом в лепестки и пытаюсь уловить хоть намёк на запах леса, дыма, его тулупа. Ничего. Подснежники пахнут водопроводной водой и моим отчаянием.

Визитка майора Медведева лежит на подоконнике, рядом с суккулентами. Белый прямоугольник картона среди зелёных мясистых листьев. Строгий, лаконичный, как его владелец. Я уже трижды брала её в руки и разглядывала номер. Каждый раз, когда касаюсь гладкого картона, по предплечью прокатывается волна мурашек.

Прекрати, Цветкова. Ты взрослая женщина. Кандидат наук. У тебя три замка на двери, цепочка, глазок и бита в углу прихожей. У тебя всё под контролем.

Взгляд скользит по квартире. Книги на полках расставлены по алфавиту. Подушки на диване симметричны. Свечи на журнальном столике стоят ровной линией. Всё слишком аккуратно и правильно. Квартира человека, который выстраивает порядок из вещей, потому что жизнь отказывается подчиняться.

Телефон вибрирует на барной стойке. Экран вспыхивает незнакомым номером.

Сердце проваливается в район пяток, на лету сбивает желудок и приземляется тяжёлым комом в самом низу живота. Пальцы немеют, словно их окунули в ледяную воду. Кожу на затылке стягивает.

Глубокий вдох. Выдох. Я практикующий психолог и знаю, как работает кортизол. Я знаю, что паника иррациональна и что от этого знания ни черта легче не становится.

Подношу телефон к уху.

— Да?

— Сашенька, — вкрадчивый, тихий голос с придыханием, от которого кровь в жилах превращается в жидкий азот. Голос, который я узнаю из тысячи, из миллиона, из любого кошмара.

Андрей.

— Я знаю, ты была не одна.

Слова плавно струятся из динамика, мягкие, обволакивающие, с обманчивой нежностью, которая оказывается куда более пугающей, чем самый громкий крик.

— Кто он, Сашенька? Твой новый телохранитель? Большой, сильный, в погонах...

Ледяная струйка проползает между лопатками, впитывается в ткань свитера. Он знает. Он был там, в лесу или рядом с лесом, или где-то, откуда мог наблюдать. Три года, и ни одного дня передышки.

— Думаешь, он тебя спасёт? Глупенькая, никто тебя не спасёт. Очень скоро ты станешь полностью моей.

Страх обрушивается привычной лавиной, затапливает лёгкие, перекрывает кислород. Тело цепенеет.

Секунда, другая — и из хаоса ощущений пробивается нечто иное: раскалённое, звенящее, словно натянутая до предела струна, стальное и неумолимое. Ярость.

Три года этот жалкий, сутулый ублюдок с обгрызенными ногтями и водянистыми глазами крадёт у меня сон, покой и жизнь. Три года я меняю замки, номера, квартиры. Три года просыпаюсь от каждого скрипа. Хватит.

— Пошёл к чёрту, Андрей.

Телефон летит на диван. Руки трясутся. Колени подламываются, и я сползаю по стене на пол, обхватив себя за плечи. Мелкая, собачья дрожь колотит тело от макушки до пяток. Зубы стучат так, что больно челюсти.

Набираю Киру. Она отвечает мгновенно, будто не выпускала телефон из рук.

— Он звонил, видел меня с майором и сказал, что скоро я стану полностью его....

Голос Киры мгновенно теряет все обертона веселья и превращается в стальной клинок.

— Немедленно звони своему полицейскому!

На белом подоконнике лежит визитка — белый картон с чёрными буквами, которые вдруг начинают расплываться перед глазами. Пальцы дрожат, и я дважды промахиваюсь, пытаясь набрать номер. Вдыхая глубоко, заставляю себя успокоиться, выдыхаю, затем снова пробую. На этот раз правильно. Гудок едва успевает прозвучать, как на том конце провода слышится голос.

— Медведев.

Его фамилия звучит в трубке резко и отрывисто. В этом одном-единственном слове, в глубоком хриплом басе его голоса, есть что-то необъяснимо успокаивающее. Паника, терзавшая меня изнутри, отступает, оставляя место для долгожданного вдоха.

— Это Саша Цветкова. Он звонил и угрожал. Сказал, что видел нас…

Мой голос дрожит и спотыкается, слова путаются, толкаясь и натыкаясь друг на друга, словно в панике пытаясь вырваться наружу. Чувствую, как растёт ненависть к себе за эту беспомощность, за эту неуклюжую вспышку слабости. Я же профессионал, привыкла справляться с чужими бурями, разбирать чужие кризисы по мельчайшим кусочкам, находить корень проблемы и вытаскивать его, как занозу. Но сейчас всё иначе. Сейчас беда стоит за моей дверью и дышит тяжёлым, липким страхом.

Он молчит, не спеша с пустыми утешениями или привычными фразами, обещающими, что всё наладится. Просто слушает, позволяя словам свободно струиться, не перебивая их своим голосом. Три секунды тишины после моего сумбурного монолога. Потом:

— Адрес.

— Я…

— Адрес, — повторяет, и его голос не допускает возражений. Командный приказ, от которого выпрямляется спина и подбирается живот.

Называю адрес.

— Дверь никому не открывать. Ни с кем не говорить. Поняла?

— Поняла.

Короткие гудки и тишина.

Сижу на полу, прижимая телефон к груди, и считаю минуты.

Через четырнадцать минут в подъезде гремят тяжёлые, быстрые шаги, по две ступеньки за раз. Потом стук в дверь. Три коротких удара. Те же, что двадцать четыре часа назад по стеклу моей машины.

Подскакиваю и бросаюсь к глазку.

За дверью его жёсткое лицо со складкой между бровями. Рядом рыжая борода Гоши и его круглые, встревоженные глаза.

Три замка. Цепочка. Руки всё ещё трясутся, и я долго вожусь с последним замком, ключ не попадает в скважину.

Дверь распахивается. Они