Майор, ты попал по полной! - Лена Харт

Тишину разрывает рёв мотора.

Мы оба вздрагиваем. Его рука рефлекторно дёргается к поясу, где обычно висит кобура, и замирает на полпути. Профессиональный инстинкт. Из-за поворота лесной дороги выныривает полицейский УАЗик, заваливаясь набок на сугробах. За ним, рыча дизелем и разбрасывая снег из-под колёс, как бешеный бульдозер, прёт чёрный внедорожник. «Бегемот» Киры. Я узнала бы эту машину из тысячи по одним только наклейкам на бампере: «Не влезай, укушу» и «В машине ведьма».

УАЗик тормозит первым. «Бегемот» влетает в сугроб рядом, окатывая нас веером снежной пыли.

Дверь внедорожника распахивается, будто её вышибли ногой. Из салона вылетает Кира в своей кожаной куртке поверх пижамных штанов. Волосы торчат в разные стороны, как у Медузы Горгоны после электрошока. В руке бита, близнец моей.

— САНЯ! ТЫ ЖИВА?! ГДЕ ЭТОТ УРОД?! — её вопль распугивает всех ворон в радиусе трёх километров.

Она несётся ко мне по сугробам, проваливаясь по колено, спотыкаясь, не замедляясь. Бита раскачивается в руке, как маятник гнева. Но на полпути она замирает. Фиолетовая прядь прилипла к щеке. Глаза, тёмные, расширенные от адреналина, перескакивают с меня на Медведева. На подснежники в моей руке. Обратно на Медведева. Снова на подснежники.

Бита медленно опускается.

— Мать моя женщина… — выдыхает, подходя ко мне вплотную. Хватает за локоть, притягивает к себе, шипит мне в ухо жарким шёпотом, пахнущим мятной жвачкой и вчерашним вином: — Цветкова. Если ты его не возьмёшь, я сама на нём женюсь. И мне плевать, что он мент. Плевать, что он выглядит так, будто ест гвозди на завтрак. Я готова есть гвозди. Я готова есть что угодно.

— Кира, — сиплю, пытаясь отодрать её пальцы от своего локтя. — Он слышит.

— Пусть слышит! Пусть мотает на свою гранитную челюсть!

Из УАЗика появляется, судя по всему, Гоша. Рыжая борода, круглое веснушчатое лицо, улыбка шире лобового стекла. Его взгляд падает на Киру, на биту в её руке, на пижамные штаны и фиолетовую прядь, прилипшую к щеке.

Он замирает. Открывает рот. Закрывает. Глаза становятся как два голубых блюдца.

— Ого, — произносит с такой интонацией, с какой обычно говорят «вот и пришла моя смерть». — Серьёзный подход. Одобряю.

Кира поворачивается к нему. Окидывает оценивающим взглядом снизу вверх. Задерживается на бороде.

— А это ещё кто?

— Сержант Поляков. Гоша. Друзья зовут Гошан. Ты тоже можешь, — быстро протягивает ей руку, будто боится, что она исчезнет. — Бита классная. У меня такая же дома. Только зелёная.

Между ними проскакивает искра, от которой у Гоши розовеют кончики ушей, а Кира на целых полсекунды забывает шутить.

Потом она приходит в себя. Разворачивается к Медведеву, подходит к нему, задирает подбородок и смотрит ему прямо в лицо. Для этого ей приходится запрокинуть голову, потому что Медведев выше её на добрых двадцать сантиметров.

— Так. Слушай сюда, майор.

Медведев скрещивает руки на груди. Его лицо не выражает ничего. Абсолютный ноль эмоций.

— Она, — Кира тычет в меня битой, не оборачиваясь, — моя семья. Единственная. Сделаешь ей больно, хоть пальцем тронешь, хоть словом обидишь, я тебя из-под земли достану, перееду «Бегемотом» и скормлю то, что останется, бродячим собакам. Ясно?

Медведев переводит взгляд с неё на меня, едва заметно приподнимает бровь. В его глазах мелькает странная смесь удивления и чего-то, что, возможно, можно назвать уважением. Или мысль «какого чёрта происходит в моей жизни».

— Ясно, — кивает он.

— Вот и славно, — Кира опускает биту. Оборачивается ко мне, обнимает так, что рёбра трещат. — Живая, чертовка. Я чуть не поседела. Позвонили среди ночи, сказали, ты в лесу с каким-то майором… Я думала, тебя убили и закопали! Или хуже, женили!

Гоша и Дима уходят осматривать машины. Кира тащит меня к «Бегемоту», запихивает на заднее сиденье, врубает печку на максимум.

— Рассказывай, — командует она, протягивая мне термос с горячим какао. — Всё с деталями. Каждое слово, взгляд, прикосновение.

— Кира, ничего не было.

— Цветкова, у тебя в руках подснежники, на лице выражение, как у кошки, нализавшейся валерьянки, а этот шкаф с погонами смотрит на тебя так, будто ты последний бронежилет в его размере. «Ничего не было» мне не продашь.

Прижимаю к груди подснежники, их нежные лепестки уже теряют упругость от тепла в машине, а горьковатый аромат тонкой зелени смешивается с запахом горячего какао. Подношу чашку к губам, делаю торопливый глоток и тут же жалею об этом — обжигаю язык. Быстро облизываю губу, и на секунду забываю, что хотела сказать.

Мужчины возвращаются. Гоша сообщает, что мой красный кроссовер нуждается в эвакуаторе и, вероятно, в отпевании. Аккумулятор мёртв, передняя ось, возможно, тоже. Машину заберут позже.

Пора ехать. Кира заводит мотор. Я уже сижу на заднем сиденье «Бегемота», укутанная пледом, сжимая термос и подснежники.

Медведев подходит к окну машины. Стучит костяшкой в стекло. Я опускаю его.

Холодный воздух врывается в тёплый салон, и вместе с ним его запах. Мороз, кожа, хвоя. Я уже ненавижу этот запах.

Он протягивает мне мой мобильный телефон и визитку. Белый прямоугольник картона, строгий, без излишеств. Чёрные буквы. «Медведев Д. С. Майор полиции». Номер телефона. Всё.

— Будут проблемы, — говорит ровно, глядя мне в глаза, — звони в любое время. Биту сложу в машину.

Беру визитку. Наши пальцы соприкасаются. Его горячие, обветренные подушечки задевают мои ледяные кончики, и по руке вверх, через запястье, через локоть, через плечо к самой грудной клетке простреливает разряд, от которого замирает сердце. Буквально. На одну длинную, оглушительную секунду оно останавливается, а потом запускается снова, быстрее, громче, больнее.

Майор задерживает руку на секунду дольше, чем требуется для передачи кусочка картона. Его пальцы чуть сжимаются на моих. Давление минимальное. Почти невесомое. Но я ощущаю его всем телом, от макушки до пяток, как подземный толчок.

Вздрагиваю и резко отдёргиваю руку, как будто дотронулась до раскалённого металла. Визитка едва не выскальзывает из пальцев, угрожая ускользнуть прежде, чем я успеваю её удержать.

— Спасибо, — блею, будто не я двенадцать часов назад орала «получай, ублюдок» и замахивалась бейсбольной битой на майора полиции.

Он кивает и делает шаг назад, засовывая руки в карманы тулупа. Лицо снова закрытое и непроницаемое, как бронированная дверь.

Но его глаза.

В глубине этих ледяных, пронзительных, невозможных глаз, за слоями хладнокровия и безупречной дисциплины, кроется нечто более весомое, чем простая нежность