Диагноз измена. Кардиолог для предателя - Марта Ли

— Ты поэтому решил уйти?

Он не отвечает сразу.

— Вадим Семёнович тоже своими ногами на обследование пришёл. Потом операция, осложнения, полгода по врачам.

— У тебя не его история.

— Для больного они все разные только на бумаге.

Я сажусь рядом.

— Я не обещаю, что после вмешательства ты будешь бегать по даче. Такого никто не обещает.

— Вот именно.

— Но если ничего не делать, риск никуда не денется. Вчера до магазина ты без остановки уже не дошёл.

— Дошёл.

— После лавочки.

— Лавочки для того и ставят.

Я качаю головой.

— Ты невозможный.

— В тебя есть.

Мы сидим рядом, и впервые за два дня я не пытаюсь объяснить ему диагноз. Мне самой легче, когда можно разложить проблему на цифры, риски и назначения. Отец этого языка не хочет. Ему не нужен врач.

— Я не хочу тебя заставлять, — говорю я. — Правда.

— Звучит подозрительно.

— Просто сделай обследование. Потом поговоришь со специалистом. Задашь все свои вопросы. Если после этого решишь отказаться, это будет твоё решение. Но уходить сейчас только потому, что страшно, — плохой вариант.

Он трет большим пальцем ручку пакета.

— А если скажут, что надо делать?

— Будем думать.

— «Будем»?

— Да.

— Ты же вчера сказала, что лечить меня не будешь.

— Лечить не буду. Бояться вместе могу.

Он отворачивается.

Так было ещё в моём детстве, когда он волновался и старательно изображал человека, которого происходящее вообще не касается.

— Артём тебя сильно обидел? — спрашивает он.

Разговор сворачивает так резко, что я не сразу отвечаю.

— Сильно.

— Вернёшь?

— Не знаю.

— А любишь?

Я смотрю на людей у регистратуры.

— Пока это ничего не решает.

Отец кивает.

— Вот и у меня клапан ничего пока не решает.

— Не сравнивай.

— Почему? Ты мне говоришь: страшно, но надо разобраться. Себе то же самое скажи.

— Очень удобно лечить меня с лавочки.

— Я отец. Мне положено.

Он поднимается.

— Куда?

— Наверх.

— Сам?

— Нет, предлагаю тебе меня понести.

Отец застывает, потом хлопает меня по спине.

— Всё, всё. Люди смотрят.

— Пусть.

— Сейчас решат, что я умираю.

— Тогда перестань сбегать из кардиологии.

У дверей нас догоняет Константин.

— Агния Борисовна.

— Здравствуйте.

— Простите, что вмешиваюсь. Вы Борис Николаевич?

Отец тут же настораживается.

— Допустим.

— Константин Яров. Моя бабушка лежит у вашей дочери.

— Значит, сочувствую.

— Мне бабушка примерно то же самое говорит.

Мы втроём заходим внутрь.

— Как Анна Савельевна? — спрашивает Константин.

— Утром состояние было стабильнее. После обхода ещё посмотрю.

— Мне сказали, она сегодня пыталась сама ходить.

— Пыталась.

— Получилось?

— Почти.

— То есть нет.

— Вы быстро учитесь переводить с врачебного.

Отец слушает и вдруг спрашивает:

— А сколько вашей бабушке?

— Восемьдесят один.

— И лежит спокойно?

— Если считать попытку самостоятельно уйти в туалет с проводами от монитора спокойствием — да.

Отец смотрит на меня.

— Видишь? Все отсюда хотят уйти.

— Очень поддерживающая беседа.

На втором этаже двери открываются. Константин выходит первым.

— Агния Борисовна, можно потом с вами поговорить?

— После двух.

— Договорились.

Отец провожает его взглядом.

— Нормальный мужик.

— Ты его две минуты знаешь.

— Мне хватает.

— Вот поэтому ты и диагнозы в интернете ставишь.

Роза Павловна встречает отца возле поста.

— Борис Николаевич!

— Я погулял.

— С вещами?

— Люблю быть готовым.

Она забирает у него пакет.

— Сейчас я его сама спрячу.

— Это произвол.

— Жалобную книгу потом дам.

Отец покорно идёт переодеваться.

Я остаюсь возле поста и впервые за последние полчаса чувствую, что могу нормально разжать пальцы.

— Нашли? — спрашивает Мирослава, подходя с картой пациента.

— Нашла.

— Уговорила?

— Кажется.

— Чем?

— Случайно поговорила с ним как человек.

— Необычная методика.

Я уже хочу ответить, когда из палаты выходит медсестра.

— Агния Борисовна, там Анна Савельевна спрашивает, можно ли ей завтра принести нормальную еду.

— Что значит нормальную?

— Она сказала, цитирую: «Не вашу варёную тоску».

Мирослава фыркает.

— Женщина идёт на поправку.

— Пусть сначала до вечера спокойно доживёт.

После обеда я ещё раз осматриваю Анну Савельевну. Давление держится лучше. Она недовольна обедом и очень довольна тем, что смогла посидеть на кровати дольше обычного.

— Я принёс ей домашнее, но Роза Павловна конфисковала.

— Правильно сделала.

— Там ничего страшного.

— Все родственники так говорят.

Анна Савельевна вмешивается:

— Там котлета.

— Вот.

— Маленькая.

— Размер котлеты не меняет её состав.

— У вас тяжёлый характер, доктор.

— Сегодня уже слышала.

Константин смеётся.

Вечером я наконец уезжаю домой.

Матвей открывает дверь и сразу спрашивает:

— Деда нашли?

— Да.

— Где?

— Возле гардероба. Собирался домой.

— Я же говорил, надо было пригрозить дачей.

На кухне мы едим пельмени из морозилки. Я не помню, когда покупала их в последний раз. Обычно Артём ворчал, что полуфабрикаты — это не ужин.

— Что случилось?

— Анна Савельевна резко сдала. Давление вниз, одышка сильнее. Переводим в интенсивную.

— Тимур?

— Уже едет. Матвей Жданов там.

Я отодвигаю тарелку и встаю.

Из комнаты выглядывает сын.

— Мам?

— В больницу вызывают.

— Деда?

— Нет. Пациентка.

Серафима не отключается.

— Агния, быстрее.

Ещё утром Анна Савельевна торговалась со мной за котлету.

До отделения я добираюсь за рекордное время. На часах без двенадцати час.

Серафима уже у Анны Савельевны. За стеклом Матвей Жданов что-то говорит медсестре, на стойке меняют флакон, монитор мигает чаще, чем мне нравится.

— Что произошло?

Серафима отходит, давая мне место.

— Проснулась от нехватки воздуха. Давление просело. За последние двадцать минут стало заметно хуже.

Анна Савельевна открывает глаза и узнаёт меня. Губы шевелятся.

— Сейчас не разговаривайте. Потом всё выскажете.

Я наклоняюсь.

— Ранец…

Потом вспоминаю.

— Никуда он не денется. Будете ещё проверять, правильно ли ему учебники положили.

Анна Савельевна прикрывает глаза.

Я выпрямляюсь.

В палату заходит Тимур Исхаков. Куртку он явно бросил где-то по дороге, рубашка под халатом застёгнута не на ту пуговицу.

— Показывайте.

Дальше всё происходит быстро и одновременно совсем не быстро.

Когда работаешь с тяжёлым пациентом, время перестаёт быть обычным. Пять минут могут тянуться час, а полчаса исчезнуть так, что не заметишь.

Мы заново смотрим результаты, сравниваем с дневными, проверяем, как она отвечает на лечение. Серафима знает каждый показатель за последние сутки. Матвей следит за давлением и дыханием. Тимур смотрит данные обследований и спорит со мной о том, насколько далеко можно сейчас идти.

— Если будем слишком осторожничать, потеряем время, — говорю я.

— Если полезем резко, можем потерять давление окончательно.

— Оно и так падает.

— Поэтому и надо считать каждый шаг.

Матвей поднимает голову от монитора.

— Можно потише? Она всё слышит.

Мы с Тимуром одновременно замолкаем.

Анна Савельевна открывает глаза.

— Работайте, — выговаривает она.

Серафима подтягивает одеяло.

— Слышали? Даже пациентка уже руководит.

— Дисциплина