Железная леди для Священной империи - Dimash Suleimen
Разве что... пойти и полностью вырубить, растоптать весь этот чеснок до единого ростка! Но уничтожить живые всходы, погубить плоды собственной пашни для германского крестьянина это был самый страшный грех. О таком даже думать грешно, сразу дьявола накличешь.
Ганс-Старший яростно тряхнул головой, прогоняя наваждение. Всё, он принял решение. Отец, конечно, поступил с ним несправедливо, обделил, но это не повод самому становиться порождением ада. Он столько лет терпел нужду и обиды, нечего ради сиюминутной выгоды губить свою бессмертную душу и честное имя. Честь и верность слову, вот на чём держится свободный общинник.
Придя к миру с собственной совестью, Ганс посмотрел на дочку. Малышка Ильза как ни в чём не бывало крутилась рядом, дёргала мать за юбку и засыпала её вопросами: — Мама, а для нашего нового дома много брёвен понадобится? — А на наших холмах деревьев хватит? — Плотники ведь не станут рубить мои яблоньки?
Казалось, её недавнее замечание про стропила было лишь невинной детской болтовнёй. Ганс-Старший мысленно посмеялся над своей подозрительностью. Глядя, как Марта хмурится и отмахивается от расспросов девочки, он окончательно убедился: жена хоть и поняла его тревогу, но никакого плана у неё не было. Так что дочка ляпнула просто к слову. Совпадение, чистое совпадение.
Глава 7. Когда братья едины и скала сдаётся
Едва они вернулись с пустыря, Ганса-Старшего снова вызвали в главную залу. На дубовом столе высилась внушительная стопка, ровновосемь серебряных солидов. За столом сидел старый Ландберт, по бокам расположились Ганс-Младший и Фриц. Старой Гертруды видно не было, видать, мачеха всё ещё «умирала» от злости на печи.
— Ганс — Ландберт пододвинул монеты к старшему сыну. — Забирай. Это твоё. — Когда мы перестраивали эту усадьбу, вы с Гансом-Младшим больше всех бегали по мастерам. Ты знаешь, где брать хороший камень, у кого заказывать гвозди. — Дел при строительстве невпроворот, одному тебе не поднять. Пусть Ганс-Младший ходит у тебя в помощниках, берет на себя тяжелые поездки. — Да и Фриц уже вон какой лоб вымахал. Пора парню учиться у старшего брата, как дом ставить. — А я... я уже стар стал. Ноги не те, по лесам да каменоломням прыгать не могу. Буду тут, на дворе, за внуками приглядывать.
Постройка собственного фахверкового дома дело всей жизни. Многие крестьяне за век так и не умудрялись переселиться из курных изб. Чтобы подготовить приличный лес, обтесать дубовые балки, привезти речной песок и солому, уходил не один месяц. В мире, где не было ни торговых гильдий с доставкой, ни имперских каталогов, стройка всегда становилась делом всего рода. Собирались все братья, зятья и соседи по общине.
Ганс-Старший прекрасно знал, что родичи придут на помощь, закон марки обязывал братьев помогать друг другу. Но то, что родной отец признал свою немощь, впервые заговорил с ним так мягко, без властных окриков... у Ганса перехватило дыхание от подступивших слёз. Он хоть и не знал красивых латинских изречений о том, что пока живы родители у тебя есть тыл, а как они уйдут останется лишь дорога к могиле, но сердцем чувствовал ровно то же самое.
Гансу стало невыносимо стыдно за то, что он утаил от отца свои лесные заработки. — Отец, — Ганс глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я хочу выкупить у общины ту горушку на краю наших холмов.
— Выкупить холм? — Ландберт опешил. — Зачем это? Тебе что, леса на стропила не хватает? Старик помнил каждое деревце на участках сына, сам ведь когда-то помогал высаживать дикие яблони и сливы. — Если брёвен мало иди на мои делянки, руби любой дуб. Оставь мне только два вековых ствола нам с матерью на добрые дубовые гробы, а остальное забирай, мне не жалко.
Всё равно после смерти бездетного Ганса эти земли вернутся в род, так что старику было абсолютно не жалко семейного леса для первенца.
— Нет, отец, дело не в брёвнах... — Ганс замялся, понимая, что его слова прозвучат дико. — То есть в них тоже, но... — В общем, я беру этот холм не ради дров. Я собираюсь разбить там плантацию горного чеснока.
— Что?! Чеснок на камнях?! — Ландберт аж привстал. Он хотел было напомнить, как старая Гертруда годами пыталась развести эту капризную культуру в огороде и всё без толку, но, увидев железную уверенность в глазах сына, осёкся. — Ты... ты что, сумел его вырастить? — осторожно спросил старик.
— Прошлой осенью Ильза нашла в лесу те головки, что мачеха выбросила за ненадобностью и прикопала их на нашей делянке, — Ганс выдал заранее заготовленную версию. — К началу зимы мы выкопали добрых полпуда отличных ядрёных луковиц. — Этой весной я пустил весь этот сбор на семена. И сейчас... сейчас они взошли так, что любо-дорого смотреть.
Старик отлично знал своего первенца: Ганс-Старший никогда не хвастался и не врал. Раз говорит «любо-дорого смотреть», значит, дело верное. Но крестьянская натура требовала личной проверки. Ландберт, сдерживая колотящееся от возбуждения сердце, опёрся о стол и поднялся: — Где они? Веди, показывай немедленно!
Его ладонь наткнулась на серебряные монеты. Старик сгрёб их в пригоршню и вложил в руки сына: — На, спрячь сначала деньги от греха подальше. А потом пойдём на твои холмы.
Ганс послушно пошёл в свою каморку и передал серебро жене: — Марта, припрячь. — Пять солидов это то, что отец выделил нам как долю от семейного сундука. Положи их к нашим сбережениям. А оставшиеся три солида пойдут плотникам за сруб. Держи их отдельно, чтобы я всегда знал, сколько у нас осталось на стройку.
Марта деловито принялась за работу. На лавке у стены стояли два старых дубовых сундука, окованных потемневшими железными полосами наследство первой, покойной жены Ландберта, матери Ганса.
У самой Марты, когда она тринадцать лет назад пришла в этот дом, никакого сундука не было. Всё её приданое умещалось в один холщовый узелок: пара сменных рубах, поношенные поршни да три деревянные шпильки в косе.
Марта достала из тайного места под печью кованый ключ, отперла сундук и аккуратно опустила туда пять серебряных монет к их тайным солидам. А строительные три солида завернула в кусок плотной мешковины и припрятала в камышовую подстилку на печи, рядом с ключом.
Повернувшись, она увидела Ильзу, которая сидела на табурете и во все глаза наблюдала за логистикой семейных финансов. Мать с улыбкой потрепала её по светлым