Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Однако он не признает эту правду. Вместо этого он предлагает другую.

— Моя мать не прекратит свой крестовый поход против мейг, пока мы не найдем настоящего виновника, доказав невиновность мейг. — Он осматривает пальцы своих перчаток, сбивая пятнышко засохшей крови. — С меня хватит быть объектом убийственных прихотей моей матери.

Он в ловушке. Эта мысль приходит так быстро и нежданно, что я поражена. Принц, у которого есть все, который злорадствует и насмехается, который возвышается над всеми нами, — пленник Королевы.

— Ты — мейга, — продолжает он. — Некоторые мейги могут прорицать. Находить то, что не под силу другим.

— Откуда, во имя всего святого, ты это узнал? — Обсуждение магии строго запрещено. А книги на эту тему, разумеется, были уничтожены.

— У меня есть доступ к книгам, которых нет у других. Может быть, я покажу их тебе, если будешь хорошей девочкой.

Я сверлю его взглядом. Несмотря на то, что мог прочесть Роуз, у меня нет дара прорицания. На самом деле, мне никогда не удавалось «прорицать» ничего, кроме бесполезности моих теней. Они в моей крови и костях столько, сколько я себя помню. Попытки сдержать их похожи на то, как если бы я пыталась потушить адское пламя каплей воды, но за эти годы я стала довольно искусна в их подавлении. Единственное, в чем мои тени когда-либо оказывались полезны — это когда мне нужно было спрятаться. О да, они очень хороши в том, чтобы держать меня в темноте.

— Будь моим оракулом, — говорит Роуз. — Помоги мне выяснить, почему умер мой отец, пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы узнать, кто или что его убило, — и я укрою тебя от матушки.

Я подозрительно смотрю на него.

— Но разве ты не умрешь, если не убьешь меня?

Он ухмыляется.

— Волнуешься за меня, Синклер?

— Едва ли.

Он наклоняет голову, глядя на меня. — Возможно, есть вещи поважнее смерти. Например, выяснить, почему у тебя оказалась книга с тем же символом, что был на руке моего отца.

Я приподнимаю брови.

— Ты готов умереть, чтобы узнать, что с ним случилось?

— Не особо. Но пока ты будешь помогать мне выяснить, что случилось с моим отцом, я поищу способ умилостивить гнев моей матери.

Я прикусываю щеку. Я могла бы рассказать ему последние слова профессора Борхес, сказанные мне перед арестом. Возможно, именно это она имела в виду — мне нужно спасение, а Роузу нужны ответы. Но как, во имя всего святого, она могла знать? Я стою на пороге чего-то темного и ужасного — я это чувствую. Но за моей спиной — верная смерть. У меня, по сути, нет выбора.

— Если я помогу тебе…

Он вздыхает.

— Да? Какие у тебя условия, кроме того, чтобы не умереть сегодня ночью?

Я поднимаю подбородок, выказывая всю ту храбрость, которой не чувствую.

— Я главная. Мы будем делать это по-моему.

Его нос морщится.

— И что, в точности, подразумевает твое «по-моему»?

Я пожимаю плечами.

— Я изучаю лингвистику. Если я не смогу «напрорицать» причину смерти твоего отца, мы будем искать ответ через исследования. Мы пойдем по следу, чтобы понять, что с ним случилось. — Я протягиваю руку и постукиваю по книге в его руке. — Начав с этого.

Он сжимает челюсти, наблюдая за мной, и я задаюсь вопросом, не представляет ли он сейчас, как обхватывает мое горло своими руками.

— Хорошо, — цедит он сквозь зубы.

— Отлично, — отвечаю я отрывисто. — И как ты планируешь защитить меня от Королевы?

— Ты — мейга, а я — убийца мейг, — говорит он. Его улыбка скользкая, кошачья. — Держись поближе ко мне, и если ты умрешь, то только от моих рук.

Очевидно, Роуз уже не раз прятал тела. Он оставил меня наедине с трупом на несколько минут, а вернулся в собор с набором инструментов — странный материал, чтобы завернуть тело (очевидно, чтобы скрыть запах), молоты, раствор, вода. Я не спрашиваю, сколько раз он делал это прежде — сколько мертвых тел спрятано в замке. Впрочем, пол собора и так усеян ими, хотя, скорее всего, не теми, кого убил Роуз, — это гробницы, зарезервированные для знати. Их тела покоятся под нашими ногами. Но под алтарем могилы нет. Пока что.

— Почему мы просто не можем его сжечь? — спрашиваю я.

— И тащить его в крематорий? Хочешь объясняться с кем-то, кто бродит здесь после наступления темноты?

Я хмурюсь.

Он поднимает над головой тяжелый молот и без колебаний обрушивает его на пол. Треск камня эхом разносится по молчаливым залам собора, и я вздрагиваю. Но Роуз едва переводит дыхание, прежде чем снова поднять молот и с силой ударить по полу. Снова. И снова. Пока камни не разлетаются в щебень, а воздух не наполняется пылью. Он крушит пол, размахивая молотом с необузданной жестокостью, покрываясь пылью, и я не могу отвести взгляд. Я никогда не видела его хоть сколько-нибудь несовершенным, и у меня возникает ощущение, что внутри него вырвался на свободу какой-то зверь, пока он разрушает эту маленькую часть своего родового дома.

Когда он удовлетворен размером созданного углубления, он отступает назад, тяжело дыша, и вытирает пот со лба. Без слов мы поднимаем стражника: Роуз держит его под плечи, а я — за ноги. Вместе мы тащим его в яму.

Я помогаю запихнуть тело в расщелину, а когда его туша не помещается, Роуз поднимает сапог и с хрустом ломает кости каблуком, выкручивая конечности, чтобы они сложились в пространстве, как детали головоломки, и втаптывает тело ногой.

Мы с Роузом не разговариваем. Я боюсь, что если заговорю, все это станет еще меньше походить на дурной сон и еще больше — на реальность. Ничего не остается, кроме как продолжать действовать.

Затем мы покрываем тело материалом, поглощающим запах, и заменяем старые плиты новыми.

— Разве не будет очевидно, что мы натворили? — спрашиваю я, потому что не могу не анализировать это как домашнее задание, а не как соучастие в убийстве. — Священники, по крайней мере, заметят, что камни новые.

— Алтарь их скроет, — говорит Роуз. — К тому же, сегодня ночью здесь по плану в любом случае должна была появиться новая могила.

Мое сердце замирает, и я бросаю на него взгляд, случайно встречаясь с его серебряными глазами. Это была моя могила. Я сама вырыла себе могилу и похоронила в ней кого-то другого. Какая экзистенциальная жуть.

Святые наблюдают за всем этим с витражных окон, и я почти чувствую, как пачкается моя душа от того, что я совершила сегодня ночью. Но