Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира встала. Зарг проводил её взглядом. Потом посмотрел на пустое место слева, потом — на дверь, за которой исчез Энджил. В его глазах мелькнуло то самое жёсткое понимание, которое приходит, когда знаешь чужую боль не понаслышке.
— Мираэлла и Энджил… — не успела договорить Зарина, как Зарг её перебил. Голос у него был не резкий, а такой, каким останавливают, чтобы не рассыпалось главное.
— Мира… она «Мира». Им нужно поговорить.
Зарина прикусила губу, кивнула и в этом кивке было столько тихого согласия, столько чуткости, что даже в шуме зала стало чуть тише, будто сам воздух прислушался.
Терраса была наполовину в тени, наполовину в лунном свете, и эта граница света и тьмы проходила как раз между ними, будто сама ночь показывала: они стоят на краю двух миров. Энджил смотрел туда, где за далёкими холмами должно быть лежал его Халланд. Мира знала: он не видит холмы. Он видит вереск на камнях и лица тех, кого уже нет.
— Энджил, — позвала она.
Он чуть улыбнулся, так, будто эта улыбка была тяжёлой, но он всё-таки её поднял.
— Вы заметили, что меня нет.
— Я всегда замечаю, когда тебя нет, — тихо сказала она. — И когда ты есть. Может, ты уже станешь со мной на «ты»?
— Нужно привыкнуть, — тихо сказал он.
— Я хотела спросить тебя давным-давно, — с заминкой сказала Мира, глядя туда же, куда и он. — Но всё время что-то мешало. Слишком близко стояла арена. Слишком много было всего. А сегодня… сегодня можно говорить о простом.
— О простом, — повторил Энджил, и в его голосе мелькнула тень усмешки. — Для меня «простое» — это слово, которое я разучился понимать. Всё простое отняли рано. Осталось сложное. Память — это сложное.
Мира осторожно села на широкий каменный парапет. Так, чтобы не мешать ему смотреть вдаль, но и не терять его лица из виду.
— Расскажи мне о Халланде. Не о войне. Не о клане. Просто о нём. О том, каким он был для мальчика, которого растили для Слова.
Энджил молчал долго. Так долго, что где-то внизу в саду прокричала ночная птица. Потом он заговорил, и голос его стал другим: не бархатным, выточенным, каким он говорил в залах и покоях, а ниже, грубее, живее. Голосом человека, который вспоминает, а не докладывает.
— Там весна приходит поздно, а уходит быстро. И потому её все любят сильнее, чем где-либо ещё. Дети ждали не подарков… мы не знали таких слов, а первого тёплого дня, когда можно снять с плеч звериные шкуры и бежать к реке. Я помню реку. Она бежала с ледников и потому всегда была холоднее, чем казалось. Отец учил меня не бояться холода: «Хранитель не дрожит. Хранитель держит». Я дрожал, конечно. Просто никогда не показывал.
Он говорил, и Мира слушала. Не перебивала, не торопила. Она понимала: эти слова он хранил десять лет в клетке, где никто не спрашивал про вереск и реки. Спрашивали — сколько, где, когда. Товарные вопросы.
— А что было самым дорогим? — тихо спросила она, когда он умолк.
— Слово, — ответил он без раздумий. — Не моё. Отцовское. Он был не ласковым отцом. Он был вождём сорока лет, и ласка выгорела в нём, как выгорает трава на солнечном склоне. Но когда я в первый раз говорил за клан перед соседним родом, а мне было одиннадцать, — он стоял за моей спиной. Не подсказывал. Не перебивал. Просто стоял. И я знал: если я ошибусь, он не бросит. Он станет рядом и скажет: «Мой сын говорил, и я слышал каждое слово». Это было всё, что мне было нужно. Человек, который стоит за спиной. — Энджил коротко, горько выдохнул. — За последние десять лет за моей спиной никто не стоял. Я стоял за чужими. За их тайнами. Как вещь, которую ставят у стены, потому что вещь не отходит.
Мира смотрела на его профиль, чётко вырезанный лунным светом, и чувствовала, как в груди растёт что-то тяжёлое и тёплое одновременно.
— А теперь за твоей спиной стою я, — сказала она просто. — Не вместо. Рядом.
Энджил повернул голову. Он смотрел на неё долго, и в его красивых серых глазах было то, что она уже видела однажды: медленное, осторожное движение, как открывается тяжёлая створка.
— Вы говорите это так легко, госпожа.
— Мира, — поправила она.
— Мира, — повторил он, и имя выговорилось у него ровно, без усилия. — Вы говорите так легко. А я помню всё. Каждое слово за десять лет. И я знаю цену словам, сказанным легко в тёплый вечер под вино. К утру они испаряются, как роса. Не обижайтесь. Я не сомневаюсь в вас. Я сомневаюсь в том, что умел верить таким словам. У меня не было практики.
Мира усмехнулась тихо, без обиды.
— Тогда не верь словам. Смотри. Ты же умеешь смотреть лучше всех. Смотри и решай сам. Вот это и будет твоя свобода: не верить на слово, а проверять. У раба нет права не верить. У свободного есть.
Энджил замер. Она видела, как эти слова ложатся в него — не как комплимент, не как утешение, а как ключ, который подходит к замку, к которому он так долго и безуспешно подбирал другие.
— Не верить… — повторил он медленно. — Проверять… Это же… — он чуть покачал головой, и впервые за вечер его голос дрогнул по-настоящему, на полтона, — это же право человека. Отец дал бы мне именно это. Не защиту. Право самому судить.
— Он дал бы тебе это, — согласилась Мира. — И ещё одно право: быть неправым. Свободный человек имеет право ошибиться, промолчать, выйти из-за стола, не объясняя причин. Ты будешь пользоваться этим правом всегда, я тебе обещаю. Особенно со мной.
— С вами вряд ли, — возразил он почти серьёзно, но уголок его губ дрогнул. — Я помню всё, что вы делали. Вы очень редко ошибаетесь. И когда ошибаетесь, то помните об этом дольше, чем стоило бы.
Мира рассмеялась искренне, и смех унёс вечернее напряжение, как ветер уносит дым.
— Вот теперь я слышу Хранителя Слова, а не вежливую тень у стены. Говори со мной так всегда, Энджил. Прямо. Даже когда это неприятно. Особенно когда