Имя им - свобода - Катерина Дэй
Глава 29. Первый вечер свободы
Большой зал виллы звенел от смеха, хрусталя и шёпота, который был громче крика, потому что в нём звучало облегчение, будто люди наконец-то разрешили себе дышать. Сотни свечей в высоких канделябрах дрожали, будто сами не верили, что им позволено гореть так ярко, и отбрасывали на стены золотые блики, похожие на танцующие искры счастья.
Столы ломились от блюд, но никто не смотрел на еду — все смотрели друг на друга, будто заново учились видеть людей, а не роли. Повар Томас вынес из кухни всё, что имел, и убить его за пустые блюда теперь было бы нельзя: стол ломился. Он стоял возле очага, облокотившись о камень, и лицо у него было счастливое и растерянное сразу, как у человека, который сорок лет готовит для чужого голода и впервые видит, что едят по-человечески, с разговорами, с шутками и вместе с госпожой, которая не делила людей на сословия и ранги. Повар Томас любого убьёт за неё, и он был такой не один среди присутствующих.
Нелла сидела рядом с Дареном, и Мира, глянув на неё через стол, едва не рассмеялась: девочка, которая бросилась на кухню с криком «праздник!», теперь сидела рядом с раненым воином, подкладывала ему лучшие куски и делала вид, что нисколько не краснеет. Дарен, прихрамывающий, с рукой на перевязи, смотрел на неё с таким теплом, с каким смотрят только на того, к кому питают нежные чувства. Он молчал, но наливал Нелле вино, и это у него было всё равно что признание в любви. А их чувства для Миры уже давно не были секретом. Рядом с ним сидел Торн и молчаливо наблюдал за всеми за столом, и в его глазах читалось: он запоминает этот вечер, чтобы потом об этом рассказывать парням в казармах.
Тэрвин сидел напротив Миры: прямая спина, чистый сюртук — он успел и умыться, и переодеться, и это было его личное торжество. Он держал кубок так, как держат документы: надёжно. И, потягивая вино, пробормотал себе под нос: «Шестьдесят пять лет службы. И вот теперь есть что вспомнить перед смертью».
А Мира сидела посередине и по обе стороны от неё были они. Слева — Энджил, спокойный, в чистой рубахе, и свет свечей ложился на его золотистые волосы мягко, как ложится снег на камень. Он не вмешивался в шум, но его присутствие было как тихий якорь: рядом с ним становилось спокойнее, будто все слова уже сказаны, и теперь можно просто быть. Справа — Зарг.
И вот тут у Миры разом и ослабли колени, и зазвенело в висках, потому что Зарг сегодня не маскировался. Он смотрел на неё. Открыто. Не таясь. Тем самым тяжёлым, жгучим взглядом, от которого у неё всегда мурашки бежали по коже, а сегодня — не мурашки: жар, идущий изнутри, медленный и никуда не девающийся. В этом взгляде не было ни просьбы, ни требования, только обещание, которое он давал без слов: «Я здесь. Я с тобой».
— За вольных! — поднял кубок Дарен, и зал подхватил:
— За вольных!
— За госпожу! — крикнул кто-то из молодых слуг, и опять подхватили, и уже никто не шикал на них: сегодня кричать можно было всем.
— За моего брата, который ради меня пошёл в цепи, — тихо добавила Зарина, и голос её дрогнул, но она не опустила глаз.
— За всех! — грянул зал.
Вино плеснуло через край, кто-то засмеялся, Нелла заплакала и захохотала одновременно, и Тэрвин, покачивая кубок, тихо добавил: «Вот оно. Вот ради чего стоило жить».
— И это ещё не всё, — звонко сказала Мира, глядя на Дарена и Торна. — Вернёмся в поместье и поговорим о свободе и с вами, парни.
Дарен и Торн застыли с кубками в руках, будто не верили, что слышат это.
— И с тобой, Нелла, и со всеми. Я обещаю: те, кто желает получить свободу, получат её.
В зале наступила тишина, кто-то всхлипнул, а потом тишина стала такой плотной, что в ней было слышно, как стучит сердце у каждого.
— За госпожу! — рокотом отозвался Торн, и в этом «за госпожу» было столько силы, что даже свечи будто вспыхнули ярче.
— За вас, — мягко сказал Дарен и взглянул на Неллу, и в этом взгляде было столько обожания, что Нелла покраснела до самых кончиков волос.
Мира смотрела на этих людей и чувствовала, как внутри неё расцветает что-то простое и огромное, чему она не знала имени. Наконец-то. Наконец-то они свободны. И скоро будут свободны остальные.
Она с удовольствием отпила вино и в тот же миг почувствовала под столом как легла рука Зарга на её колено. Тёплая ладонь. Не сжимающая, не требующая. Просто лежащая, как ложилась она вчера в лазарете поверх её руки, как легла на её затылок, когда он целовал её так, что у неё до сих пор звенело во всём теле.
Мира не шелохнулась. Только сердце, глупое сердце, забилось так, что ей показалось, его слышит весь зал. Она повернула голову.
Зарг смотрел на неё и не отводил глаз, и не пытался этого скрыть, и не маскировал взгляд под разговор с соседом. Он смотрел так, как смотрят на рассвет: потому что не мог не смотреть. И в этом взгляде было всё, что они не могли сказать друг другу при людях: и «я помню, как ты сняла с меня ошейник», и «я помню танец», и «я помню, как ты сидела надо мной в лазарете», и «спасибо тебе за всё». В нём было даже то, что обещало эту ночь: близость, которую не нужно доказывать.
— Ещё вина? — спросила она просто, буднично, чтобы голос не дрогнул.
— Нет, — сказал он так же буднично. А пальцы на её колене на один миг, на одно дыхание, сжались. И отпустили.
И этого «на один миг» хватило Мире до самого конца вечера: она сидела с прямой спиной, пила, смеялась в те места, где смеялись все, а внутри всё ещё стояло то тепло, то прикосновение, как стоит солнце за закрытой ставней.
А потом она оглянулась и не увидела Энджила.
Место слева от неё было пусто. Вино в его кубке было выпито ровно наполовину и сам он стоял уже у дальней двери, у выхода на террасу, и выходил он не так, как выходят уставшие пировать. Он выходил как