Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира вздрогнула, но не от холода, а от того, как точно и безжалостно он ударил в самое уязвимое. В груди что-то сжалось, будто кто-то сжал сердце ладонью, проверяя, выдержит ли оно ещё один удар. Она хотела возразить, сказать, что Зарг не уйдёт, что он останется, что между ними теперь есть то, чего не разрушить ни угрозами, ни годами цепей. Но слова застряли в горле, потому что в глубине души она сама боялась этого. Боялась, что однажды он встанет, посмотрит на неё так, будто видит не её, а тень арены, и шагнёт прочь — туда, где ему будет легче дышать. И она понимала, что он и Зарина просто обязаны уехать, где их ждали родные. А если нагрянет их отец, то…
Думать об этом сейчас она не хотела.
Энджил заметил её дрожь. Не как слабость, а как правду — и не стал отводить взгляд, не стал делать вид, что не заметил.
— Простите, — тихо сказал он. — Я не хотел ранить. Но вы должны понимать реальность: кто такой Заргард вэн Аррэн. Он не просто воин. На своей земле он господин. В Сурамаре он сын Верховного Клятвенного Стража.
— Это как генерал? — спросила Мира, и в этом вопросе прозвучала не просто попытка разобраться, а отчаянное желание уложить всё в понятные рамки.
Энджил чуть улыбнулся, но не весело, а так, будто эта улыбка была ему нужна, чтобы голос не звучал слишком сурово.
— Высший чин. Старший Страж в Сурамаре сродни Верховному. Для них клятва не слово, а кость, на которой держится весь мир. И когда он даёт её, он не оставляет себе пути назад. Даже если этот путь ведёт к вам, Мира.
Мира помолчала, будто прислушиваясь к тому, как эти слова ложатся на её собственные чувства, тяжёлые и тёплые одновременно. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:
— Если Зарг пожелает мне дать клятву, я не приму её.
Энджил чуть склонил голову, не споря, не торопясь с ответом.
— Боитесь, что это обяжет его перед вами?
— Боюсь, что она сломает его, — прямо ответила Мира. — Не сейчас, не сразу. А потом, когда он поймёт, что не может отступить, даже если это нужно, чтобы остаться собой. Для таких, как он, клятва — это не обещание, это якорь. А я не хочу быть тем якорем, который держит его там, где ему тесно. Я хочу быть той, кто даёт ему право уйти, если станет слишком тяжело.
Энджил кивнул, будто услышал не просто слова, а что-то давно знакомое, от чего внутри у него что-то чуть расслабилось.
— И я хочу, чтобы он был свободен от Веларии. Даже от меня. Иначе он перестанет быть собой. Его клятва, данная мне, станет для него цепями. А я этого не хочу.
— Тогда вы просите у него самое трудное, — спокойно сказал Энджил. — Не верности. Не преданности. А права быть неидеальным. Для воина вроде Заргарда это тяжелее любой битвы.
Мира невесело усмехнулась.
— Наверное, поэтому я и боюсь произносить это вслух. Но если я не скажу, кто-то другой назовёт это долгом. Кто-то другой скажет: «Ты клялся, значит, обязан». И тогда он сам поверит, что у него нет выбора.
— Значит, ваша задача не дать ему поверить в отсутствие выбора, — подытожил Энджил. — Даже если весь мир будет твердить обратное.
Она посмотрела на него не как на советника, не как на тень у стены, а как на человека, который понимает эту тяжесть и не отводит глаз.
— Спасибо, что не говоришь «всё будет хорошо».
— Потому что не знаю, будет ли, — честно ответил он. — Но знаю, что говорить правду — это уже помощь.
Из дома донёсся новый взрыв смеха. Кто-то, кажется, пересказывал, как Нелла гонялась за котом по кухне с половником. Этот смех ворвался в их тишину, как солнечный луч в тёмную комнату — неожиданно, почти нелепо, но до боли живо. И от этой живости напряжение чуть отпустило, будто сама ночь сказала: «Не всё потеряно. Пока здесь звучит смех — есть ради чего держаться».
— Пойдёмте, — Энджил поднялся и протянул ей руку открытой ладонью, без торопливости, без ожидания. — Праздник ещё не кончился. И то, что человек на один вечер ушёл побыть одному, не значит, что он хочет остаться один навсегда.
Мира вложила свою руку в его ладонь. Он держал её крепко и бережно, так, как держат не вещь, а обещание. И в этом прикосновении не было ни утешения, ни попытки стереть её страх. В нём было другое: «Я здесь. И я не отвернусь».
Она глубоко вдохнула, словно прогоняя из груди тот ледяной узел, и чуть улыбнулась — не радостно, а как человек, который принял тяжёлый груз и понял, что сможет его нести.
— Да, — сказала она, чуть крепче сжимая его пальцы. — Пойдём.
***
Зарг остался сидеть, будто его пригвоздили к месту не цепью, а собственным взглядом. Он смотрел на дверь, за которой скрылись Мира и Энджил, и в груди у него всё сжималось — не от злости, а от этой странной, колючей тишины, которая пришла на место их смеха. В зале по-прежнему звенели бокалы, кто-то смеялся, кто-то перешёптывался, но для него весь этот шум вдруг стал пустым, будто доносился из-за толстой стены.
Рядом тихо вздохнула Зарина. Она не спрашивала ничего, просто положила ладонь на его запястье — так, как делала в детстве, когда он злился на отца за слишком строгие слова или на мир за несправедливость. И этот жест, такой простой, вдруг удержал его от того, чтобы вскочить и пойти следом, сорвать с себя эту вежливую неподвижность и ворваться туда, где сейчас говорили о вещах, в которые ему не было хода.
— Он ей нужен, — тихо сказала Зарина, будто читала его мысли.
Зарг сжал зубы. Слова Зарины царапали его изнутри, потому что били точно