Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

Шаги она услышала раньше, чем увидела фигуру. Тяжёлые, мерные, с тем особенным ритмом военного человека, который не умеет ходить небрежно — каждый шаг целенаправлен, каждое движение экономно. Звук приближался по тропинке вдоль берега, и Аяме не обернулась. Стояла — лицом к воде, к чёрному течению, к далёким огням на том берегу — и ждала.

Шаги остановились.

Пауза — три удара сердца, четыре, пять. Он стоял позади неё — в десяти шагах, может, в двенадцати — и смотрел. Она чувствовала его взгляд — физически, как тепло от жаровни, как давление воды. Потом — шаги снова. Ближе.

— Тачибана-сан.

Она обернулась — медленно. Не вздрогнув. Позволила удивлению проступить на лице — ровно столько, сколько требовала ситуация. Женщина, случайно встретившая знакомого. Не больше.

— Минамото-доно. — Поклон. Лёгкий, уважительный. — Простите — я не ожидала встретить кого-либо в этот час.

Он стоял на тропинке — в простом тёмном кимоно, без герба, без оружия. Волосы — распущены, и это меняло его лицо: смягчало жёсткие линии, убирало генеральское и оставляло — человеческое. Лунный свет лежал на его скулах, на переносице, на плотно сжатых губах — серебряный, холодный, превращающий его в гравюру. Чёрное и белое. Тень и свет.

— Я тоже не ожидал, — сказал он. И в его голосе Аяме услышала — не подозрение. Усталость. Просто — усталость. — Вы одна? Здесь, в этот час?

— Я люблю реку ночью, — ответила она. Правда — наполовину. Она действительно любила. Но пришла не поэтому.

Он помолчал. Потом — шагнул ближе, не к ней, а к воде. Встал рядом — в четырёх шагах, с тем расстоянием, которое не нарушало приличий, но сокращало мир до двоих. Посмотрел на реку — на чёрную воду, на далёкие огни — и выдохнул. Долго. Тяжело. Как человек, который нёс что-то весь день и наконец позволил себе опустить.

— Тяжёлый вечер? — спросила Аяме. Мягко. Не напирая.

— Совет, — коротко. Потом, словно решив, что она заслуживает большего: — Фудзивара хочет переместить три гарнизона с северной границы — вглубь, под предлог «оптимизации расходов». Я объяснил, почему это безумие. Подробно. С картами. Совет слушал. Совет кивал. Совет проголосовал — за перемещение.

Горечь в его голосе была — как привкус полыни. Тихая, контролируемая, но различимая. Аяме повернула голову — чуть-чуть, достаточно, чтобы видеть его профиль: тёмный силуэт на фоне лунной воды, с плечами, которые были слишком жёсткими для расслабленной позы, с челюстью, сжатой сильнее, чем он, вероятно, осознавал.

— Вы защищаете границы, которые другие не видят, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

Он повернул голову — посмотрел на неё. В лунном свете его глаза казались светлее — серыми вместо тёмно-карих, острыми, внимательными.

— Откуда вы знаете о северных гарнизонах?

— Я дочь дома из Совета, — ответила она спокойно. — Пусть и слабейшего. Мой отец говорит о политике за ужином — потому что больше не с кем.

Полуправда. Отец действительно говорил. Но то, что Аяме знала о северной границе — о проходах в горах, о кочевых племенах за перевалами, о том, что каждый отведённый гарнизон — приглашение к набегу через два-три года — она знала не от отца. Она знала из четвёртого круга, когда набег случился. Когда деревни горели. Когда Кацуро вёл армию — слишком маленькую, слишком поздно — закрывать прорыв, который сам предсказывал за год до этого.

— Ваш отец — мудрый человек, — сказал Кацуро. И в его голосе не было снисхождения — только констатация. — Он голосовал сегодня за перемещение. Вместе с остальными.

— Он не мог иначе, — ответила Аяме тихо. — Вы это знаете.

Пауза. Длинная. Река текла — чёрная, безразличная. Ветер шевелил сухую траву на берегу, и звук был — как шёпот, как шелест бумаги, как голос, говорящий что-то неразборчивое.

— Знаю, — сказал Кацуро наконец. — Я не виню его. Я виню... — он оборвал себя. Помолчал. Потом — с той неожиданной, почти пугающей прямотой, которую Аяме уже начинала ассоциировать с ним: — Я виню себя. За то, что недостаточно убедителен. За то, что не могу — словами — сделать то, что меч делает за мгновение.

Круг четвёртый.

Она проснулась в третий раз — с криком, с привкусом крови во рту, с фантомной болью между лопаток — и решила: хватит.

Хватит бежать. Хватит прятаться. Хватит умирать в одиночестве, под деревьями, которые роняют лепестки на её остывающее тело, как будто оплакивают — а на самом деле просто цветут, просто живут, просто не замечают ещё одной смерти под своими ветвями.

В этот раз — в этом круге — она будет не одна. В этот раз рядом будет кто-то, чей меч встанет между ней и тем, кто приходит с ножом. Кто-то сильный, молодой, быстрый. Кто-то, кто не позволит.

Аяме Тачибана — девятнадцать лет, третье пробуждение, две смерти в памяти — посмотрела на мир и выбрала.

Ёширо Асано был — как лето.

Не тихое, задумчивое лето с ленивыми облаками и шелестом листвы — нет. Лето — яркое, оглушительное, пахнущее нагретой травой и железом, звенящее цикадами и смехом, слепящее так, что хочется зажмуриться. Двадцать два года. Широкие плечи, загорелая кожа, руки, которые одинаково легко держали меч и подхватывали её за талию. Улыбка — щедрая, мальчишеская, с белыми зубами и ямочкой на подбородке. Он смеялся громко, любил открыто, злился коротко — как летняя гроза, что налетает и уходит, оставляя после себя только запах свежести и мокрую землю.

Аяме выбрала его — расчётливо, холодно, с тем ледяным прагматизмом, который две смерти выковали из её бывшей наивности. Младший генерал дома Асано. Дружен с Кацуро Минамото — значит, имеет связи. Молод, честолюбив — значит, легко направить. Не женат — значит, доступен для союза. Идеальный щит.

Она не планировала полюбить.

Но Ёширо Асано не спрашивал разрешения. Он врывался — в планы, в мысли, в сердце — как врываются в горящий дом: не потому что умно, а потому что внутри кто-то кричит. Он увидел её — на приёме у Хосокава, в том же тёмно-синем кимоно с серебряными ирисами — и подошёл. Без хитрости, без подтекста, без придворной многослойности. Подошёл, как подходят к источнику, когда хотят пить.

— Вы — самое красивое, что я видел сегодня,