Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ

— Тачибана-сан, — Кадзуко склонила голову, — позвольте проводить вас. Госпожа будет рада...

— Благодарю, — Аяме улыбнулась — мягко, тепло, с той искренней благодарностью, которая ничего не стоила и стоила всё. — Вы очень добры, Кадзуко-сан.

Фрейлина расцвела. Так просто — так до обидного просто было заслужить преданность человека, которого никто при дворе не видел по-настоящему. Одно доброе слово. Одна услуга без условий. Один взгляд, говорящий: «Я вижу тебя. Ты — существуешь.» Пять жизней научили Аяме этому искусству, и она ненавидела себя за то, что использовала его как инструмент, — но не настолько, чтобы перестать.

Главная комната была устроена для поэзии: низкие столики полукругом, на каждом — тушечница, кисть, свиток рисовой бумаги. Свечи — всюду: на подставках, в нишах, на полу у ширм. Их свет был неровным, живым, и лица гостей в нём казались мягче, моложе, красивее — тени заполняли морщины, золотили скулы, прятали всё некрасивое. Добрый свет. Обманчивый.

Аяме заняла место — не в центре, не с краю. Третий столик слева, у ширмы с цаплей. Достаточно видно, чтобы быть замеченной. Достаточно скромно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Она устроилась на подушке, расправила рукава — тёмно-синее кимоно сегодня, с вышитыми серебром ирисами: её цветок, цветок имени. Единственная роскошь, которую позволял бюджет дома Тачибана — этот шёлк, перешитый из материнского, но перешитый мастерски. Хана постаралась.

Гости рассаживались. Аяме считывала: жена Асано-доно — хозяйка, центральное место, бледно-розовое кимоно, жемчуг в волосах. Три дамы из дома Хосокава — знакомые лица с праздника. Двое молодых мужчин из Фудзивара — младшие сыновья, не опасные, любители изящных искусств. Ёширо Асано — молодой, весёлый, с открытым лицом и громким смехом, устроился ближе к выходу. И рядом с ним...

Кацуро.

Он сидел у дальней стены — в тени, почти за ширмой, как будто хотел быть незаметным. Смешная мысль: этот человек не мог быть незаметным, даже если бы спрятался на дне колодца. Его присутствие заполняло пространство — тяжёлое, плотное, как запах грозы перед первым ударом. Тёмное кимоно — без украшений, без вышивки, только ткань, только крой, только безупречная простота, которая стоила больше любого золотого шитья. Волосы — собраны, как всегда. Лицо — спокойное, закрытое, с лёгкой тенью скуки в углах рта.

Он не смотрел на неё.

Аяме не позволила себе разочароваться. Было бы наивно ожидать, что случайный разговор у пруда — три минуты вежливости между незнакомцами — оставил в нём след. Для него она была — никем. Очередная дочь очередного дома. Лицо в толпе. Имя, забытое к вечеру.

Это предстояло изменить.

Госпожа Асано поднялась — изящная, властная, с тем особенным достоинством стареющей красавицы, которое заменяло ей молодость. Объявила правила: тема вечера — «весна, которую ждёшь». Каждый гость прочтёт одно стихотворение — своё или классическое. Оценивать не будут — вечер для удовольствия, не для состязания. Лёгкий поклон, лёгкая улыбка, мягкий жест рукой — начинайте.

Первой читала дама из Хосокава — что-то нежное, традиционное, о сливовых цветах и ожидании возлюбленного. Красиво. Пусто. Слова скользили по поверхности, как водомерки по пруду — не оставляя следа, не тревожа глубины. Вежливые аплодисменты. Следующий — один из молодых Фудзивара. Остроумное, игривое, с намёком на непристойность, вызвавшим смех дам и притворное неодобрение хозяйки. Ёширо прочёл что-то воинственное — о весне как битве, о цветах как знамёнах. Искренне, но грубовато. Кацуро рядом с ним чуть улыбнулся — снисходительно, тепло. Так улыбаются младшему брату, который старается впечатлить.

Очередь двигалась по кругу. Ближе. Ближе.

— Тачибана-сан? — голос хозяйки, обращённый к ней. Мягкий, приглашающий, с лёгким любопытством: новое лицо, неизвестная, что она может?

Аяме встала. Поклонилась — хозяйке, гостям. Выпрямилась.

Она не взяла кисть. Не склонилась над бумагой. Стихотворение — то, которое она выбрала — жило в ней уже три дня. Написанное не кистью — памятью. Не тушью — кровью пяти жизней, пролитой под пятью разными небесами. Она знала его наизусть, как знают молитву, как знают проклятие.

Аяме закрыла глаза на мгновение — и открыла. Посмотрела не на хозяйку, не на гостей — в пространство между свечами, туда, где тень смешивалась со светом.

И прочла:

Пять раз ложился снег на ветку, что не помнит лета. Весна придёт — я знаю это как знают камни дно реки. Но чьи шаги разбудят корни?

Я жду не солнца — жду ответа: зачем цветок раскрыт для ветра, который сломит стебелёк?

Тишина.

Не вежливая пауза перед аплодисментами — настоящая тишина. Та, что наступает, когда слова попадают туда, куда не должны были — глубже этикета, глубже приличий, в то мягкое, незащищённое место под рёбрами, которое люди прячут за шёлком и улыбками.

Совет Пяти домов собирался раз в луну — в зале Хризантем, в восточном крыле императорского дворца.

Аяме не присутствовала на заседаниях — женщин не допускали, разумеется, как не допускали дождь в комнату для чайной церемонии. Но она знала всё, что происходило за закрытыми дверями, потому что знала — пять раз подряд — чем заканчивалась каждая сессия. Какие решения принимались. Какие альянсы ковались в тишине, пока чиновники записывали протоколы. Какие ножи точились под столом, пока голоса сверху обсуждали налоги и границы провинций.

В этом круге — как и в каждом предыдущем — февральский Совет решал вопрос о торговых квотах южного тракта. Мелочь для четырёх домов. Катастрофа — для пятого.

Отец вернулся с заседания поздно. Аяме слышала его шаги — тяжёлые, медленные, шаркающие — ещё до того, как раздвинулись фусума. Он вошёл в главную комнату, опустился на подушку у жаровни и долго молчал, глядя на угли. Лицо — серое, осунувшееся, постаревшее на десять лет за один день.

Она знала — что. Но спросила, потому что в этом круге дочь Тачибана ещё не должна была знать политику лучше собственного отца.

— Что случилось, отец?

Тачибана Кэндзи поднял голову. Глаза — красные, воспалённые. Не от слёз — от бессонницы, которая преследовала его последние недели. Аяме знала и об этом: долги дома росли, как сорняки после дождя, и каждую ночь отец пересчитывал цифры, которые не складывались в спасение.

— Квоты, — сказал он коротко. Потом — длиннее, потому что молчание давило, а дочь смотрела с тем тихим, серьёзным вниманием, которое он всегда ценил: —