Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Тогда это самое настоящее волшебство, — тихо ответил Зарг. — Потому что ты его сделала. Не одним днём. А каждым шагом. Каждым решением. Каждым словом сказанным не из страха, а из выбора.
И в этом было столько правды, столько силы, что Мира улыбнулась, понимая, она на своём месте. И пусть впереди будут новые испытания, новые дороги, новые расставания и встречи. Но здесь, сейчас, у неё есть этот дом. И этого достаточно.
И при всей этой ровной, счастливой суете в доме жило ещё одно знание — тихое, тяжёлое, спрятанное за обычными делами, как камень под мягкой травой. Все знали: скоро Заргу придётся покинуть Миру и уехать на родину, в Сурамар. Это не обсуждали за столами, не вписывали в распоряжения, не отмечали в календаре. Но оно висело в воздухе — осязаемое, неизбежное.
И ещё ждали приезда Малька вэн Аррэна. Он должен был появиться здесь, строгий, непреклонный, привыкший мерить всё долгом и честью, и Мира боялась этого дня. Боялась не гнева, не упрёков — она боялась, что именно он, отец Зарга, станет той силой, которая уведёт любимого человека прочь. Что его слова, его право старшего, его сурамарская гордость окажутся крепче любых обещаний.
Зарг клялся, что вернётся. Говорил это спокойно, глядя ей прямо в глаза, будто хотел, чтобы она запомнила: он не бросает её, он просто должен ступить на родную землю, посмотреть в глаза тем, кто помнит его мальчишкой. Но даже его твёрдое «вернусь» не могло отменить того, что расставание неизбежно.
Мира отгоняла от себя эти мысли, как отгоняют назойливых мух жарким днём. Она не позволяла себе сидеть у окна и считать дни, не просила Зарга повторять обещания, не цеплялась за каждое его слово, будто оно могло удержать его здесь. Вместо этого она училась замечать другое: как он морщится, когда слишком резко двигает плечом, как улыбается, когда Зарина в сотый раз объясняет ему, как правильно накладывать повязку, как замирает на секунду, слушая, как ветер шумит в кронах старых яблонь. Она собирала эти мгновения, как собирают цветы, чтобы потом, когда станет пусто, можно было достать их из памяти и снова почувствовать запах сада, услышать тихий голос, увидеть этот взгляд.
А ночами в её покои приходил Зарг. Он не стучал, но она всегда знала, когда он входит: по тому, как воздух будто становился плотнее, теплее, будто сам дом вздыхал с облегчением. Он садился на край кровати, снимал перчатки, проводил ладонью по её волосам, и они говорили — о пустяках, о важном, о том, что днём не успевали сказать. Или просто молчали, слушая, как за окном шепчет ветер, как где-то далеко лает собака, как стучит сердце. И он оставался до самого утра не потому, что должен был, а потому, что хотел быть рядом, когда она откроет глаза и снова встретит новый день.
И каждая ночь с ним была для них как последняя — не потому, что они ждали конца, а потому, что оба понимали: впереди дорога, и она разделит их. Они не говорили об этом вслух. Не потому, что боялись, а потому что слова могли сделать неизбежное слишком громким, слишком острым. Пусть лучше останется здесь, между ними, в этих взглядах, в лёгком касании пальцев, в том, как он задерживает дыхание, когда она кладёт голову ему на плечо, будто хочет запомнить, как бьётся её сердце.
Однажды, уже под утро, когда небо только начинало сереть, Зарг приподнялся на локте и посмотрел на неё так, будто пытался выгравировать в памяти каждую черту.
— Я вернусь, — тихо сказал он. — Не потому, что должен. А потому, что мой дом там, где ты.
Мира не стала кивать, не стала повторять «я знаю», потому что голос мог дрогнуть. Вместо этого она провела ладонью по его щеке, по линии челюсти, по тёмным волосам, будто могла удержать его этим прикосновением.
— Просто помни, — прошептала она. — Что бы ни случилось в Сурамаре, какие бы клятвы тебе ни напоминали, какие бы долги ни звали — помни, что здесь тебя ждут. Не как воина. Не как Клятвенного Стража. А как человека, который мне нужен.
Он накрыл её руку своей, прижал к губам, задержал на секунду.
— Помню, — сказал он.
Дни шли, и суета поместья будто старалась заглушить эту тихую тревогу: Зарина сновала по двору с корзинкой трав, Энджил и Тэрвин склонялись над картами полей, рабочие чинили сараи, и даже вьюнок, цепляясь за решётку, тянулся вверх с каким-то упрямым спокойствием. Дом жил, дышал, работал — и в этом живом шуме было что-то, что помогало не сойти с ума от ожидания.
Как-то вечером, когда солнце уже садилось и длинные тени ложились поперёк двора, Мира вышла в сад. К ней подошёл Зарг, встал рядом, не обнимая, просто деля с ней эту тишину.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — вдруг прошептала она, впервые позволив себе сказать это, пусть и шёпотом, пусть и не как упрёк, а как признание. — Но я не хочу, чтобы ты остался из‑за меня и потом жалел.
Он повернулся к ней, взял её руки в свои, согревая холодные пальцы.
— Я не буду жалеть, — сказал он твёрдо. — Потому что это мой выбор. И мой долг не перед родом, не перед именем, а перед собой — понять, кто я теперь. И я вернусь. Обещаю.
Она хотела верить. Хотела, чтобы этого обещания хватило на все те дни, что будут между «прощай» и «я здесь». И пока она верила, пока держала его руки, пока чувствовала его тепло, этот день был их днём. А остальное могло подождать.
А на пятый день ранним утром, поместье Эстара встречало гостей…
Глава 32. Дорогой Гость
И двор поместья встал, как встаёт вода перед грозой — тяжёлой, неподвижной, звенящей от напряжения, будто сама земля затаила дыхание. Ни ветерка, ни крика птицы, только глухой стук копыт, который с каждым мгновением становился всё ближе, всё беспощаднее.
Дорога перед воротами исчезла под сапогами сурамарских воинов. Шесть Клятвенных Стражей в чёрных одеждах заняли её всю — не толпой, не в небрежной готовности, а строем, выверенным до шага. Их плащи лежали на плечах ровно, без складок, будто отлитые из тёмного