Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Я люблю тебя, Зарг, — прошептала она. — В этом мире и в любом другом.
— В любом другом? — он чуть приподнялся на локте и посмотрел на неё с удивлением и усмешкой одновременно, будто даже в эту минуту не мог до конца поверить, что она его выбрала.
— Ну да, — сказала она и уткнулась носом в его шею, пряча улыбку. — Если нас куда-то занесёт, я всё равно найду тебя.
— Договорились, — прошептал он и притянул её ближе. — Я и так знаю, что ты — моя. Этого хватит до конца ночи. А до конца ночи — далеко.
Мира рассмеялась тихо, в самое его плечо, и он почувствовал, как дрожат её плечи от смеха и как её сердце бьётся быстрее, и запомнил это. Так, как запоминает Хранитель Слова: навечно.
И ночь для них не окончилась, Зарг любил её так, что Мира теряла себя. А за окном медленно светлело. Совы смолкли, и первый свет пришёл тихо, как гость, которого ждали. Солнце ещё не взошло, только небо над крышами начало розоветь, окрашивая стены в нежный, почти стыдливый оттенок рассвета. И в этом розовом свете она уснула, наконец-то уснула по-настоящему, с лицом счастливой женщины, у которой впервые за долгое время всё в порядке.
Зарг лежал, не шевелясь, и слушал её дыхание. Он не хотел двигаться, боялся спугнуть эту минуту покоя, боялся, что если встанет, то вернётся тот другой Зарг — воин, наследник, долг. А здесь, сейчас, он просто мужчина, который держит в объятиях свою женщину.
Он закрыл глаза. И последний раз за эту ночь вспомнил гавань в Ил Тарре, серый камень, руку мальчика шестнадцати лет на камне и слова, сказанные много лет назад:«Пока я стою, никто за моей спиной не падёт».
«Пусть ты не хочешь принимать мою клятву, но я дам её, — подумал он, засыпая, — я скажу новые слова. Не отцу. Не камню. Тебе»
И в тишине, которую нарушало только её дыхание, он прошептал про себя, так тихо, будто боялся, что даже стены могут подслушать эту клятву:
— Пока я дышу — ты не останешься одна. Ни в этом мире, ни в любом другом. Я обещаю тебе, что вернусь.
Эти слова легли на сердце не как тяжесть, а как щит — тёплый, живой, согретый его собственным теплом. И впервые за долгие годы он почувствовал, что клятва не отнимает свободу, а даёт её: свободу знать, что есть тот, ради кого ты будешь держаться на ногах, даже если весь мир попросит тебя упасть.
Мира чуть пошевелилась во сне, прижалась к нему теснее, будто даже в забытьи искала его тепло. И он, не открывая глаз, осторожно подтянул одеяло, укрывая её плечи, чтобы ни один сквозняк не коснулся её кожи.
Он снова прислушался к её дыханию и вдруг понял, что слышит не просто воздух, проходящий сквозь лёгкие. Он слышит её жизнь. И эта жизнь теперь стала частью его слуха, его памяти, его сердца.
И с этой мыслью, тёплой и тяжёлой, как золото, он наконец отпустил себя и провалился в сон — не как воин, который должен быть готов к битве, а как мужчина, который впервые за долгое время позволил себе поверить: сегодня ему не нужно сражаться. Сегодня ему нужно просто быть рядом там, где его любили.
Глава 31. Между «сейчас» и «скоро»
Утро пришло в комнату розовым и тихим, будто само старалось ступать на цыпочках, чтобы не спугнуть эту минуту.
Мира открыла глаза и на секунду замерла, боясь пошевелиться: рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Зарг. Его дыхание было ровным, спокойным, и в этом спокойствии было столько редкой, почти невозможной для него тишины, что Мира невольно улыбнулась.
Она осторожно провела пальцами по его плечу, не задевая повязки, просто чтобы убедиться, что он настоящий, тёплый, здесь. Он чуть нахмурился во сне, будто даже в забытьи не хотел терять бдительность, а потом расслабился, и на губах у него мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Ты смотришь так, будто боишься, что я исчезну, — пробормотал он, не открывая глаз.
— А вдруг, — тихо ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в висок. — Вдруг это всё сон, и сейчас кто-нибудь постучит, и всё рассыплется.
Зарг наконец приоткрыл один глаз, потом второй, и в его взгляде было столько утренней, ленивой нежности, что у неё защемило сердце.
— Тогда пусть постучат попозже, — сказал он, подтягивая её к себе и пряча её лицо у себя на плече. — Пусть хотя бы ещё пять минут будем только мы.
Они лежали так, слушая, как просыпается дом: где-то звякнула посуда, в саду прокричала птица, ветер шевельнул занавески. И в этом обыденном шуме было столько жизни, что Мира вдруг поняла: счастье — это не обязательно гром и молнии. Иногда это просто утро, когда ты знаешь, что рядом тот, кто не даст тебе упасть. Оно не просит вечности — оно просто берёт своё, пока есть возможность.
— Ты удивительная женщина, Мирослава Золотова, — прошептал Зарг, приподнимаясь на локте и глядя на неё так, будто видел впервые, будто утро с ней было новым откровением.
А затем последовал сладкий, нежный поцелуй — не торопливый, не жадный, а такой, в котором было обещание: «Я здесь». За ним последовали и другие ласки, тихие, бережные, полные той самой нежности, которая рождается не из слабости, а из знания: этот человек — твой, и ты — его, и никакие клятвы не нужны, чтобы это чувствовать. Они вновь унесли Миру за пределы реальности, туда, где не было ни долгов, ни врагов, ни ожиданий мира, только тепло, дыхание, шёпот, касания и его тихое «моя», сказанное ей на ушко.
К полудню они всё же покинули спальню. Мира шла по коридорам, не пряча улыбки, и, кажется, весь дом это чувствовал: слуги улыбались ей в ответ, даже не зная почему, в воздухе витало что-то лёгкое, почти праздничное. Она ни от кого не скрывала счастье в глазах и в этом тоже была своя смелость: не стыдиться того, что тебе хорошо.
За завтраком, куда спустились все — Тэрвин с бумагами и очень довольным лицом, Зарина со свежими повязками в руках, Энджил, тихий и одновременно лёгкий, каким Мира ещё никогда его не