Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Вот это, — Мира ткнула пальцем в сторону его безупречно серьёзного лица, — и есть язвительность. Самая невыносимая её разновидность: когда делают вид, что вообще не шутят.
Зарг на секунду замер, потом медленно приподнял бровь.
— Хорошо. Молчу.
— Нет, не молчи, — вдруг выдохнула она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от того, как сильно ей хотелось, чтобы он понял. — Просто услышь меня. Я не могу её принять. Не хочу, чтобы ты был в долгу. Не хочу, чтобы клятва держала тебя там, где тебе не место. Хочу, чтобы, когда настанет время, ты уплыл на родину без цепей. Безмоихцепей.
— Ты обвиняешь меня в том, что я слишком серьёзно отношусь к собственной клятве?
— Я обвиняю тебя в том, что ты пытаешься подсунуть мне эту клятву, как ребёнку конфету: «Возьми, это надёжно, это навсегда». А я не хочу надёжности ценой твоей свободы.
Он стиснул зубы, но тут же заставил себя расслабить лицо.
— Мира…
— Не приму, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — Даже если ты будешь смотреть на меня так, будто можешь взглядом заставить меня передумать.
Зарг вдруг усмехнулся не зло, а скорее с горьким восхищением.
— Знаешь, в Сурамаре говорят: если Клятвенный Страж даёт слово, оно крепче стали. Но никто не говорил, что его нельзя дать без клятвы.
Она нахмурилась, будто подозревая подвох.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что, если ты не хочешь клятвы, — он привстал на локтях, и в его голосе появилась та самая упрямая мягкость, которая всегда обезоруживала её, — я дам тебе простое обещание. Без печатей. Без ритуалов. Без древних слов, которые потом нельзя забрать назад. Просто слово мужчины.
— Обещание?
— Да. Я обещаю вернуться к тебе. Куда бы меня ни звал долг, кем бы я ни должен был стать, я вернусь. Не потому, что меня тянет цепь. А потому, что меня тянет к тебе.
— Зарг... Я знаю, что ты ненавидишь Веларию. Знаю, что Мираэллу ты ненавидел, пока не узнал меня.
Он сжал губы, будто пытался удержать внутри всё, что рвалось наружу: и протест, и привычную броню, и это вечное «я справлюсь». Но она смотрела на него так, будто видела не воина, не Клятвенного Стража, а того мальчишку из Ил Тарре, который просто хотел, чтобы его услышали, а не приказывали.
— Ты не был на родной земле три года, — продолжала она, чуть тише, но твёрже. — Там твои родные. Там твоё детство. Там всё, что ты оставил, когда ушёл. И время… время способно поменять всё. Люди меняются, Зарг. Даже те, кто клялся, что никогда не изменятся. Ты вернёшься туда, и что-то в тебе откликнется на этот дом, на эти стены, на эти голоса. И я не хочу, чтобы ты потом стоял между мной и своей землёй и думал: «Я обязан». Не хочу, чтобы каждое твоё «я должен быть здесь» звучало как приговор.
Он хотел сказать, что не изменится. Что его слово камень, что он не из тех, кто забывает, кто сворачивает, кто прячет глаза.
— Я не хочу думать, что ты обязан мне, — прошептала Мира, и голос её чуть дрогнул, но она не опустила глаз. — Не хочу просыпаться и гадать: «Он здесь, потому что хочет этого? Или потому, что должен?» Это съедает изнутри, Зарг. Медленно. Тихо. Как ржавчина. Я не хочу быть твоим долгом.
Он смотрел на неё, и впервые в жизни ему было нечего противопоставить этой тишине. Нечем было прикрыться гордостью, нечем заслониться долгом. Только правда, голая и неудобная.
— Ты думаешь, я не понимаю, что значит вернуться домой после трёх лет? — наконец глухо произнёс он. — Думаешь, я не помню, как пахнет двор в Сурамаре утром, когда солнце только касается крыш? Как скрипит лестница, по которой мы с Зариной бегали детьми? Как отец смотрит, будто ты всё ещё тот мальчишка, но уже должен быть мужчиной? Я помню. Каждую мелочь. И да, я боюсь, что, вернувшись, я стану другим. Не хуже. Просто… другим. Но это не значит, что я перестану быть собой.
Мира покачала головой, но не с насмешкой, а с той самой мягкой усталостью, которая бывает, когда говоришь о самом важном.
— Я и не говорю, что ты станешь хуже. Я говорю, что ты имеешь право стать другим. Без того, чтобы чувствовать вину за это. Без того, чтобы думать: «Я нарушил клятву».
Он стиснул кулаки, потом медленно разжал их, будто сбрасывая с себя эту тяжесть.
— Тогда скажи, что мне делать, — почти выдохнул он. — Скажи, как мне быть рядом и не быть твоим долгом?
Она чуть наклонила голову, и в её взгляде было столько тепла и понимания, что ему вдруг стало легче дышать.
— Просто будь своим выбором. Не обязанностью. Не долгом. А человеком, который приходит, потому что хочет. Даже если иногда тебе придётся уходить. Никаких клятв. Захотел – приехал. Нужно будет – уехал. И я буду знать, что ты это делаешь, потому что…
— Я люблю тебя, Мирослава Золотова. Моё Золото, — тихо произнёс он, и эти слова прозвучали не как клятва, а как признание, которое он носил в себе долго и наконец позволил себе выпустить на свободу.
Эти слова поразили её, и она молча смотрела на него, будто боялась, что если заговорит, то разрушит эту хрупкую, драгоценную минуту.
Зарг поцеловал её, его губы плотно прижались к её губам, язык скользнул внутрь, и она отдалась этому поцелую. Сон это или нет, для неё больше не имело значения. Она была в его объятиях, и он говорил, что любит её, и если она спала, то надеялась, что сможет видеть этот сон вечно.
— Скажи мне ещё раз, — тихо попросила она. — Я хочу услышать это ещё раз.
— Ты прекрасна, — прошептал он, улыбаясь в темноте.
— Нет, — прошептала она и улыбнулась ему в ответ, уткнувшись носом в его шею. — Не это.
Он повернул голову. Понял. И сказал тихо, без иронии, как говорят самые простые слова, которые, может быть, и есть самые главные:
— Я люблю тебя, Мира.
Она замерла. Внутри у неё разлилось что-то тёплое и огромное, что-то, чему она не находила имени, и она поняла, что