Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века - Вивьен Ламур

Письма дядюшки к покойной тете Ольге. Писаны давно, когда он был на службе. Неровный, торопливый почерк, иногда капли чернил, иногда слова, написанные с такой силой, что бумага казалась продавленной: «Душа моя, Оленька...», «Тоскую безмерно...», «Жди меня, Бог даст, скоро вернусь...».

Я перебирала листы, и сердце сжималось от этой чужой, но такой понятной боли. Рядом лежали ответы тети Оли: тонким, изящным почерком, с сухими полевыми цветами между строк.

Тут же были и документы: какие-то счета, купчие, старые расписки, пожелтевшие от времени.

Я поняла вдруг, что держу в руках не просто бумаги. Это семейный архив, память. Если все сохранить, разобрать, может, когда-нибудь эти письма попадут в музей. И потомки будут читать строки, написанные живыми людьми, которые любили, ждали, надеялись.

Вспомнила, как в прошлой жизни мы выписывали журналы и многие хозяйки делали вырезки с полезными советами, а заодно учились не только систематизировать, но и хранить. А уж письма... Муж мой, молодой еще, уходил в армию, и мы переписывались. Тогда интернета не было, каждое письмо было на вес золота. Потому и запомнила: бумагу нельзя держать в сырости — размокнет, на солнце — выцветет. От насекомых помогают сухие травы: лаванда или полынь. Хранить лучше в папках из плотной ткани или картона, перекладывая чистыми листами.

«Надо будет все перебрать, разложить по годам, — решила я. — И составить опись».

Работая с письмами, я невольно вспоминала тот день, когда Дмитрий уезжал.

Как он прощался с дядюшкой, благодарил за гостеприимство. Потом повернулся ко мне. И приличия сохранил: не тайно, а открыто, при дядюшке. Взгляд у него был спокойный, но я чувствовала, что он хочет сказать что-то важное.

— Алексей Иванович, — сказал он, — я буду писать вам о своих делах. Но если позволите, я бы хотел также писать Катерине Петровне. Ее советы по хозяйству оказались очень полезны. Мне бы пригодилась ее помощь и в моем имении. Только в письменном виде, разумеется.

Дядюшка посмотрел на меня. Я кивнула, хотя щеки горели.

— Что ж, дело хорошее, — усмехнулся он. — Катюша у нас хозяйственная. Пиши, Дмитрий.

А в глазах Дмитрия я прочла больше, чем он сказал. И он понял, что я тоже.

Теперь, перебирая старые письма дядюшки к тете Ольге, я думала о том, что когда-нибудь и наши с Дмитрием письма — если они будут — тоже станут чьим-то архивом. Чьей-то памятью. И от этой мысли стало тепло и немного грустно.

В дверях появился дядюшка. Опираясь на трость, подошел, сел в кресло у камина. Смотрел, как я вожусь с бумагами и картинами.

— Что это ты, Катюша, все хлопочешь? — спросил дядюшка, усаживаясь в кресло.

— Порядок навожу, — ответила я, не оборачиваясь. — Вот, нашла ваши старые письма к тете Оле. Такая ценность! Их бы сохранить для потомков.

Он не ответил, только вздохнул.

Я подошла к картине, висевшей у окна, провела пальцем по раме. Чисто.

— Знаете, дядюшка, — сказала я, глядя на полотно, — ваша коллекция — это сокровище. Не только для дома, но и для потомков. Если за ней правильно ухаживать, когда-нибудь эти картины могут занять место в одном из ведущих музеев страны. Письма, книги, полотна — все это наша память. Ее надо беречь.

Он удивленно поднял бровь.

— И как же их правильно беречь, по-твоему?

— Картины нельзя вешать на солнце: краски выцветают. И в сырых углах нельзя: плесень заводится. Рамы протирать сухой тряпкой, а холст — мягкой кисточкой из беличьего волоса. И ни в коем случае не мыть водой. Только сухая чистка.

Дядюшка слушал внимательно, потом спросил:

— Откуда ты это знаешь, Катюша?

— В книгах читала, — ответила я, чувствуя, как краснею. — И в журналах.

Он хмыкнул.

— И откуда в вашей провинции столько полезной литературы? Что-то я за братом, покойным Петром Ивановичем, не замечал любви к книгам.

Я опустила глаза. Каждый раз, когда приходится объяснять, откуда я что-то знаю, словно ходила по лезвию ножа.

«Будь осторожнее, — сказала я себе. — Еще немного, и дядюшка заподозрит неладное».

Чтобы перевести тему, я спросила:

— Дядюшка, а что с моим имением? Ведь я по закону наследница?

Он вздохнул, помолчал.

— Имение у тебя, Катюша, небольшое. Сорок душ, земли не очень хорошие, зато лес и речка. Дом, конечно, запущен. Староста там старый, уже не справляется.

— Почему же вы не оставили меня там? — спросила я. — Я бы…

— Боялся за тебя, — перебил он. — Ты была слаба, еле живая. А молодой барышне, даже ежели и с компаньонкой, среди чужих мужиков оставаться нельзя. Мало ли что кому в голову придет.

Я поняла. И благодарно кивнула.

— Имение остается за тобой, как приданое, — продолжал дядюшка. — Вот выйдешь замуж, муж и разберется, что с ним делать.

Я задумчиво поджала губы.

«Будь я все той же невеждой Катериной, — подумала я, — так бы оно и было. Но сейчас в ее теле Лидия Павловна, которая и сама бы подняла имение, дай только волю. Но увы, законы не на моей стороне. Эти чертовы правила приличия. Женщине в этом веке ничего нельзя...»

Дядюшка, заметив мое молчание, спросил:

— О чем задумалась, Катюша?

— Да так, — ответила я. — О будущем.

Он кивнул.

— Торопить тебя не буду. Время есть. Траур не прошел.

Я кивнула, но в голове уже крутился план. Не сейчас, но потом… Может, я смогу что-то сделать со своим имением сама. Или хотя бы не отдавать его в чужие руки.

Глава 11. Письмо и нежданный гость

Прошло несколько недель с того дня, как Дмитрий уехал. Лето уже вошло в полную силу, и я начала привыкать к новой размеренной жизни, когда утром, за завтраком, на двор въехал верховой.

Дядюшка выглянул в окно, потом вышел на крыльцо. Я слышала, как он с кем-то говорил, а когда вернулся, в руке у него был плотный сложенный лист, запечатанный сургучной печатью.

— Тебе, Катюша, — сказал он, передавая письмо. — Видно, Дмитрий без твоих советов не обходится.

Я взяла его в руки. Бумага была