Любовь с длинными ушами - Злата Литвинова
— Я не о корыте, — фыркнул Шкет. — Щенок теперь под присмотром, а у тебя снова цепь. Ты мог уйти, когда мы его вытащили. Почему остался?
— Мог, — согласился Алексей. — Но ты бы не ушёл без малыша. А я почему-то решил, что мне тоже лучше остаться. И теперь, если честно, привык к твоей болтовне.
Однажды в апреле, когда земля у сарая окончательно просохла, Шкет снова заговорил о щенке. — Он ещё совсем маленький, — сказал он, когда они устроились возле сарая и слушали, как за дальними домами лает собака. — Если привыкнет, что его кормят, а потом однажды миска окажется пустой, будет ждать, пока совсем не ослабеет.
— А ты не допускаешь, что люди иногда остаются? — спросил Алексей, которому внезапно захотелось защитить человечество хотя бы в теории.
— Допускаю, — ответил пёс после долгой паузы. — Но пока предпочитаю проверять это с безопасного расстояния. Алексей хотел пошутить про то, что Шкет слишком серьёзно относится к мискам, однако посмотрел на шрам под ошейником приятеля и впервые понял, что не всякая боль нуждается в остроумном комментарии.
Алексей хотел утешить приятеля привычной фразой о том, что всё обязательно наладится, но вдруг обнаружил, что подобные слова звучат особенно неубедительно из уст осла, привязанного к сараю. Вместо этого он предложил Шкету остаться и сегодня: в сухом углу ещё с его болезни лежала старая попона. Пёс согласился, предупредив, что делает это исключительно ради удобства. Агафья Петровна, давно привыкшая к его ночёвкам, только пригрозила обоим веником.
Апрель сменился маем. Шкет навещал щенка у сторожки, а к вечеру почти всегда возвращался к Алексею; тот уже различал шаги друга за забором и, как ни странно, ждал их сильнее, чем обещанной старухой морковки. Летом дни стали длиннее, тележка — будто тяжелее, а побег всё чаще откладывался до следующего утра. В июне Агафья возила кирпичи, в июле — камни и мешки с песком, в августе — дрова, которые собиралась сложить к зиме. Алексей окреп после болезни, но старуха больше не заставляла его тянуть непосильный груз. К концу августа Шкет однажды рассказал о старой сове, живущей в лесу, и о том, что к ней иногда приходят за советом даже те, кто никогда не признаётся, что нуждается в помощи.
В ту ночь он долго лежал без сна. Злость на жену уже не заслоняла воспоминаний о том, что предшествовало проклятому пиву, и впервые Алексей без всяких оговорок подумал: виноват во всём он сам. За стеной сарая зашуршала трава — должно быть, пришёл Шкет, — и этот знакомый звук показался зовом. Алексей поднялся: ждать, пока ответы сами явятся к корыту, ему надоело.
— А если эта сова скажет, что я проклят навсегда? — спросил Алексей, когда приятель наутро вновь заговорил о лесной тропинке.
— Тогда будешь проклятым ослом с очень хорошим другом, — ответил пёс, делая вид, будто внимательно изучает собственную лапу.
— Это сейчас было признание в дружбе?
— Это сейчас было предупреждение номер два, что с такими ушами тебе придётся научиться слушать, — отрезал Шкет, но от забора в тот вечер ушёл гораздо позже обычного.
Через три дня, в самом начале сентября, возможность добраться до старого дуба наконец представилась, когда Агафья Петровна отправила Бонифация за дровами вместе с соседским подростком, которому больше нравилось смотреть в телефон, чем следить за доверенным животным. Алексей дождался, пока юноша увлечётся перепиской, выскользнул из плохо затянутой сбруи и скрылся между деревьями, где его уже ждал Шкет. Они переждали остаток дня в зарослях у опушки, опасаясь, что подросток приведёт старуху по их следу, и только с наступлением темноты отправились к старому дубу.
Тропинка в лесу освещалась только луной: полной и какой-то голубой. Алексей шёл осторожно, то и дело оглядываясь, а Шкет, обычно не упускавший случая съязвить, на этот раз молчал, будто понимал, что приятелю предстоит разговор, для которого даже его шутки сейчас были бы некстати.
Сова сидела в дупле старого дуба, чьи корни выпирали из земли, словно узловатые пальцы великана, и смотрела на пришельцев большими янтарными глазами, в которых было столько спокойствия, что Алексей немедленно почувствовал себя неуютно. Он изложил свою историю подробно, не забыв упомянуть служебные достижения, любовь к жене и некоторые досадные недоразумения, приведшие к нынешнему положению, однако птица слушала с выражением, какое обычно появлялось у Виктории, когда муж начинал объяснять происхождение чужой помады.
— Только скажите сразу, есть ли надежда, — начал Алексей, едва закончив рассказ, и Шкет немедленно напомнил, что последние несколько месяцев вся его занятость заключалась в доставке кирпичей. — Вот и хочу поскорее от этих кирпичей избавиться, — парировал Бонифаций, стараясь придать измятой гриве достойный вид. — Если нужна какая-нибудь редкая трава или заклинание, говорите. Только, пожалуйста, без новых копыт.
— Значит, ты хочешь вернуть прежний облик, потому что прежняя жизнь тебе нравилась, — заметила сова, когда он наконец умолк.
— Разумеется, поскольку совершенно не вижу причин, по которым человек должен расплачиваться за семейные разногласия перевозкой кирпичей, — ответил Алексей, надеясь, что сова наконец предложит что-нибудь получше ослиной жизни.
— Ты снова станешь человеком, когда полюбишь по-настоящему, — сказала сова. Она говорила так ясно, будто перед ним сидела не птица в дупле, а человек, и от этой простоты условие показалось Алексею особенно подозрительным.
— И кого я могу полюбить? Старушку-хозяйку? И вообще, в сказках всегда наоборот — меня должны полюбить! — возмутился он, на всякий случай покосившись на Шкета, который из последних сил сохранял серьёзное выражение морды.
— Это в сказках. Ты наказан за то, что ты неискренне любил. И снять наказание можно, только доказав, что ты исправился, — ответила сова, не проявив ни малейшего интереса к возражениям.
— Погодите, а если я уже женат? — не сдавался Алексей. — И вообще, сердце у меня доброе, это вам любой скажет!
— Вот и проверь, — ответила сова.
Шкет за его спиной издал звук, удивительно похожий на сдавленный смех.
Алексей хотел обернуться и высказать всё, что думает о дружеской поддержке, но передумал: сова смотрела на него слишком внимательно.
— А как я узнаю, что получилось? — спросил он наконец.
— Узнаешь, — ответила сова.
А Алексей внезапно испытал почти радостное облегчение, потому что условие вдруг показалось ему смехотворно простым: он уже любил Викторию, любил родителей, друзей