Любовь с длинными ушами - Злата Литвинова
Когда малыш оказался наверху, Алексей стоял по брюхо в грязи и дрожал от напряжения, и сам удивлялся, как можно одновременно валиться с ног и радоваться до такой степени. Шкет долго вылизывал щенка, потом объяснил, что малыш прибился к местной своре всего несколько дней назад, а старшие собаки, вероятно, даже не заметили его исчезновения; сам Шкет когда-то тоже ждал, что за ним непременно вернутся, но постепенно усвоил, что ожидание — занятие для тех, у кого есть крыша над головой и запас свободного времени.
— Ты чего стоишь? — спросил Шкет, когда щенок наконец уснул у него под боком. — Свободная дорога вон там, за складом, и никто тебя не держит.
— Знаю, — ответил Алексей, осторожно переступив так, чтобы не разбудить малыша. — Только ты ведь его одного не бросишь, а я, кажется, не хочу оставлять тебя разбираться со всем этим в одиночку.
Шкет долго молчал, потом улёгся рядом и сказал, что дружба с ослом, конечно, не входила в его планы, но, если уж выбирать себе неприятности, эта хотя бы умеет держать доску.
К утру щенок всё ещё не мог идти, а Шкет наотрез отказался оставлять его одного. Они укрылись под навесом заброшенного склада. Алексей понимал, что если задержится ещё на день, старуха может найти его сама; к тому же малыш нуждался в помощи человека. Шкет вспомнил о сторожке неподалёку, возле которой иногда кормила бездомных собак пожилая женщина. Они дождались, пока она вышла во двор, и пёс осторожно подтащил щенка к её калитке. Женщина подняла малыша на руки, завернула в старое полотенце и понесла в дом. Только тогда Шкет согласился отойти.
К вечеру Бонифаций снова стоял у знакомого корыта, а Агафья Петровна читала ему такую длинную лекцию о неблагодарности, что он даже успел соскучиться по тишине собственного кабинета. Она встретила его у калитки с палкой и сначала осмотрела сбрую, словно он был не живым существом, а исчезнувшей из сарая тележкой. Шкет, убедившись, что щенок в безопасности у сторожки, пришёл ночью и тихо улёгся у забора. Алексей ничего не сказал: впервые ему не хотелось объяснять, почему он поступил именно так.
Глава 8. Дочь приезжает по четвергам.
В марте у Агафьи Петровны обнаружилась одна странность: она могла не заметить, что за ночь выпал снег, забыть, куда положила очки, и дважды за утро обругать Бонифация за один и тот же проступок, зато по четвергам неизменно надевала чистый платок, доставала из шкафа хорошую скатерть и выставляла на подоконник блюдце с конфетами. Алексей, который за время вынужденной службы научился определять настроение хозяйки по тому, с какой силой хлопала калитка, сперва думал, что старуха ждёт участкового. Участковый, однако, вряд ли заслуживал такого внимания к скатерти, да и конфеты она пересчитывала с нежностью, прежде замеченной у неё только при пересчёте денег. В такой же четверг, вероятно, пятидесятый по счету, даже пёс обратил внимание на излишнюю торжественность.
— Кого ждём? — спросил Шкет, просунув морду в щель забора.
— Судя по приготовлениям, самого царя, — ответил Алексей. — Мне с утра даже сена прибавили. Правда, подозреваю, это для того, чтобы я не позорил хозяйку жалким видом.
— Не волнуйся, — утешил пёс. — С таким видом ты и без сена справишься.
В предыдущие четверги Агафья Петровна до вечера то и дело выходила к калитке, потом убирала конфеты обратно в шкаф и так громко вздыхала, что вызывала жалость даже у Алексея, считавшего, что жалеть нужно его самого. И вот наконец возле ворот остановилась белая машина, из которой вышла женщина в светлом пальто и туфлях, совершенно не приспособленных к мартовской грязи.
Алексей поднял голову и едва не проглотил недожёванное сено. Кристина. Та самая Кристина из соседнего отдела, которая умела поздравлять с удачной сделкой так, что поздравление затягивалось до утра. Она осторожно обошла лужу, недовольно посмотрела на покосившийся забор и достала из машины пакет с фруктами. Бонифаций машинально вытянул шею, словно надеялся, что прежняя знакомая заметит в его глазах нечто большее, чем обычный интерес осла к яблокам, но вовремя вспомнил их последнюю встречу возле офиса: тогда Кристина попросила сфотографировать её с забавным животным и отправилась по своим делам.
— Мам, ты опять не занимаешься двором! — крикнула она, даже не успев поздороваться. — Я же говорила, найми кого-нибудь. Ты посмотри, какая тут грязь!
— А ты не по грязи ходи, а по дорожке, — отозвалась Агафья Петровна. — Приехала всё-таки. Проходи, чайник давно вскипел.
Кристина поцеловала мать, стоящую на пороге, в щёку, стараясь не испачкать воротник, и тут же заговорила о машине, о пробках, о том, что в городе невозможно припарковаться, и о каких-то людях, которые совершенно не понимают, сколько ей приходится работать. Агафья слушала, поправляя платок, и улыбалась такой непривычной улыбкой, что Алексей на мгновение перестал жевать. Прежде ему казалось, будто старуха родилась сразу с палкой в руке и выражением вечного недовольства на лице.
— О, ослик! — воскликнула Кристина, наконец заметив Бонифация. — Какой хорошенький! Подожди, кажется, я такого уже видела возле работы. Мам, откуда он у тебя?
— Сам пришёл. Умный, только упрямый. Бонифацием назвала. Хочешь, погладь.
Алексей отступил так резко, что задел корыто. Ещё не хватало, чтобы Кристина снова запечатлела его в семейном альбоме. Она, впрочем, уже отвлеклась на телефон и, разговаривая с кем-то о вечерней встрече, прошла в дом. Агафья задержалась у двери, оглянулась на машину и принялась тщательно вытирать ноги, хотя сама никуда не выходила.
Из открытого кухонного окна Алексей слышал разговор почти целиком. Сначала мать расспрашивала, как Кристина питается и не простудилась ли в своём тонком пальто. Потом дочь сообщила, что ей срочно нужны деньги: неожиданно вырос платёж за автомобиль, а ещё предстоит поездка, которую никак нельзя отменить. Сумма оказалась такой, что Алексей, будь у него человеческие брови, непременно поднял бы обе. Агафья помолчала, прошла в комнату и вернулась с жестяной банкой, где хранила выручку за перевозку кирпичей, дров и камней.
— Мам, я