Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Я ищу в её лице хоть малейший признак притворства. Но нет, она кажется абсолютно искренней. Спонтанная улыбка растягивает мои губы. — Ты еще и воровка улыбок, агент.

Глава 7. ИСТОРИЯ ОДНОГО ИМЕНИ

Пандора была принята в доме Эпиметея, став первой невестой среди людей. Однажды, воспользовавшись отсутствием мужа, Пандора подошла к многочисленным сосудам в доме, наполненным вином, зерном и маслом. Среди них, однако, был один особенный, который боги хранили в тайне запечатанным; женщина поддалась искушению и открыла его. Как только она подняла крышку, из сосуда вырвались все беды мира и рассеялись среди людей. Пандоре удалось закрыть сосуд лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Единственное, что осталось внутри, — это надежда («elpis»), то есть ожидание того, чему еще суждено свершиться.

Лав

МОИ родители всегда рассказывают, что еще в мамином чреве я была само очарование — крошечное существо, которое росло в тишине, не доставляя никаких хлопот. Даже когда я родилась, я почти не плакала, настолько была миролюбивой. «Настоящая любовь» — эту фразу они повторяли чаще всего.

«Ваша дочь будто уже влюблена в этот мир и жаждет жить».

Вот почему они решили назвать меня «любовью». Лав. Агапи.

И, честно говоря, это имя подходит мне идеально с самого рождения. Я не капризничала, ела, спала, играла. Была образцовой ученицей, дружила с надежными ребятами, которые никогда не сбивали меня с пути истинного, и не создавала проблем семье.

Мой брат, Тим, — полная моя противоположность. Уже с первых месяцев беременности мать поняла, что этот ребенок задаст ей жару. Период был непростой: обследования и визиты к врачу стали ежедневной рутиной. Тим брыкался как одержимый, он отчаянно хотел заявить о себе. Схватки длились больше суток, и когда брат появился на свет, его пронзительные крики эхом разнеслись по всей больнице. Мама всегда вспоминает, что акушерка чуть не разрыдалась от отчаяния, пытаясь его успокоить.

«Ваш сын будто уже разгневан на весь мир».

Его назвали «гневом». Тимос, по-гречески.

И остальная его жизнь тоже не была спокойной. Чем старше он становился, тем больше творил дел. Никогда не сидел на месте, был привередлив в еде, много плакал. К двенадцати годам он трижды ломал руку и вывихивал оба плеча. Он был крайне вежливым мальчиком, но с вечно сердитым выражением лица, что выглядело почти комично.

Но мы с ним… всегда были единым целым. У нас семь лет разницы, но это никогда не влияло на наши отношения.

«Когда Тим держал тебя на руках, казалось, ты заражаешь его любовью и спокойствием», — говорил папа.

Мы будто близнецы, родившиеся с разницей в семь лет.

Когда он выбрал военную карьеру, я поняла, что хочу заниматься чем-то подобным. В итоге мы стали работать вместе в ЦРУ, несмотря на всё его недовольство.

Брат — лучший человек из всех, кого я знаю. Мы грыземся как кошка с собакой и миримся через две секунды. Он тот, кто залечивает раны, нанесенные мне другими, даже если я его об этом не прошу.

Потеря Дейзи была болезненной. И я виню себя каждый день, потому что там, где ему удается унять мои страдания, я не способна на то же самое.

— Гапи, помоги мне, или я прострелю ему пасть, чтобы он заткнулся, — рявкает Тимос, ударяя кулаком по столешнице.

Арес, держась на приличном расстоянии, вскидывает руки. — Тебе бы успокоиться. У тебя есть ромашковый чай в этой занюханной дыре в три квадратных метра?

Я хватаю брата за предплечье и тяну назад, прежде чем он набросится на Ареса.

— Помни, что ЦРУ платит нам за то, чтобы мы его защищали, а не убивали.

— Я могу сделать это и свалить на кого-нибудь другого.

— Знаю, но мы этого делать не будем.

— Я бы оставил это как вариант.

— Оставим как план «Б».

Арес наблюдает за нашим диалогом с вытаращенными глазами. — Эй, я вас слышу!

Тимос достает пистолет из заднего кармана брюк-карго и машет им в его сторону. — А это ты видишь?

Думаю, четыре месяца наедине с Аресом доконали моего брата. В глубине души я знаю, что он любит его и привязался к нему, но терпения у Тима маловато, а Арес — из тех, кто заставит самого Сатану сбежать из ада.

— Я всего лишь попросил разрешить мне прогуляться по городу, не такая уж абсурдная просьба! Я устал сидеть взаперти, — жалуется он, прежде чем плюхнуться на диван.

Тредичи, черный кот, над которым Арес и Тимос теперь делят опеку, запрыгивает на диван и подходит к нему в поисках ласки.

— О, ну конечно, Арес, — восклицает Тим, вскакивая на ноги. — Просьба совершенно нормальная. В конце концов, если твой дед узнает, что ты еще жив, он всадит в тебя столько пуль, что ты станешь похож на кусок швейцарского сыра.

Арес сажает Тредичи на колени и начинает чесать его за ухом. — Ладно. Но когда Хелл сможет снова сюда прийти?

— Её визиты ограничены, ты же знаешь. Она не должна привлекать внимание, а главное — она должна выглядеть убитой горем из-за твоей смерти, — объясняю я ему в миллионный раз.

— Послушайте, эта история меня выматывает. — Тредичи мяукает, будто соглашаясь с ним. — Мы не можем использовать меня как приманку? Заманим деда Урана и убьем его.

— Отличная идея, как мы сами не догадались, — отвечает Тимос с ироничным удивлением.

Арес улыбается. — Правда? Ну да, должен признать, что я…

— Нет, идиот, — обрывает он его.

— Ладно, Тимми, не обязательно быть таким язвительным…

Тимос отворачивается от Ареса и, закрыв глаза, массирует виски. Тяжело выдыхает через нос. — Приму таблетку от головы и пойду спать. А ты возвращайся в Йель, Гапи.

— Простите, я просто пытался быть полезным. Я пережил очень травматичные месяцы с этими гребаными подвигами, — начинает тараторить Арес. — Например, тот случай после поездки на водопады! Я уже собирался идти спать в свою комнату на Олимпе, меня даже сопровождал Джаред Лето, как вдруг двое типов похищают меня, а он и пальцем не пошевелил. Мне завязали глаза и потащили под землю, я очутился в каком-то подвале, где меня должны были загримировать так, чтобы я стал точь-в-точь как…

Арес продолжает свой монолог, но мое внимание резко переключается. Тимос подается вперед, упираясь ладонями в стол.

— …и вообще, я не хочу сгореть заживо. Серьезно, среди всех возможных видов смерти этот вдохновляет меня меньше всего. Ну, конечно, после утопления. Считаю, что мое великолепное тело должно быть сохранено в первозданном виде, завернуто в дорогой