Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Губы Аполлона растягиваются в натянутой улыбке. — Нам тоже, Герм. До смерти.

Я киваю. — Да, но это другое. Я уже мертв, понимаете? Я умер в тот миг, когда её сердце перестало биться на той крыше. Мне её не хватает, и я чертовски мертв!

Хайдес поднимается на ноги медленными, выверенными движениями, возможно, чтобы поддержать меня физически.

Я отступаю на шаг. — Я думаю о ней каждый божий день. Каждый. Божий. День. Она была моей близнецой. Мы пришли в этот мир вместе и должны были уйти вместе. Мы были связаны необъяснимым образом. И мне особо больше нечем утешиться, понимаете? Хайдес, у тебя есть Хейвен, которая тебя поддерживает и любит.

Я поворачиваюсь к Аполлону.

— У тебя есть… — Черт, что там у Аполлона? — Ладно, возможно, тебе тоже приходится несладко.

Он вздыхает.

— У меня есть вы, конечно, но когда я остаюсь один… нет ничего. И тишина давит на меня тяжелым грузом. Страдание перехватывает горло и душит — как напоминание о том, что часть меня умерла навсегда и никогда больше не вернется к жизни. Я просто хочу спокойствия. Хочу хоть капельку передышки, чтобы не чувствовать на себе ваши измотанные взгляды, потому что «Герм такой, он всё воспринимает легкомысленно». И пока вы думаете, что я развлекаюсь, вы не видите, что я — лишь половина человека.

Мне требуются все силы, что есть в организме, чтобы загнать слезы обратно.

Прежде чем хоть одна посмеет прочертить дорожку по моей щеке, я с силой тру глаз и изображаю смех. Звук выходит пронзительным и неловким.

— Эта речь имела бы совсем другой эффект, не стой я тут с голым задом, я знаю, — заключаю я.

Все трое улыбаются. Хайдес проходит мимо меня и исчезает в коротком коридоре, чтобы через пару мгновений вернуться с моим халатом в руках. Он накидывает его на меня, будто я ребенок, не способный сделать это самостоятельно. Он даже бережно запахивает его спереди, завязывая пояс на узел.

— Я хочу вам кое-что показать, — шепчу я.

Аполлон подходит к нам, но Лав остается сидеть — полагаю, из вежливости. От мысли, что она ни на секунду не допустила, что имеет право пойти с нами, мне хочется реветь часами.

— Ты тоже, Воровка поцелуев, — добавляю я. — Ты ведь была подругой Афри.

— Я любила Дейзи, — подтверждает она.

Я веду их в спальню — это хаос из цветов, постеров и гирлянд, развешанных по стенам. Подхожу к комоду, где храню белье и пижамы, и открываю третий ящик. Отодвигаю майку, открывая содержимое.

В углу лежат две пары младенческих носочков. Одни голубые, другие розовые.

И хотя они здесь уже несколько месяцев, при виде их я начинаю дрожать так сильно, что боюсь сорваться.

Единственное, что мешает мне разрыдаться — это то, что Хайдес начинает плакать вместо меня. Слезы быстро бегут по его коже, по шраму, и скатываются с подбородка, ныряя в белую ткань его футболки. Он протягивает руку к носочкам и берет один голубой.

— Герм, зачем ты мне это показал? — шепчет он. — Больно, черт. Больно до…

— Я чувствую себя так каждый день с тех пор, как она умерла, — перебиваю я его. — Ты понимаешь меня?

Хайдес пытается что-то сказать, но всхлип сотрясает его и съедает слова.

— Да, мы понимаем тебя, — берет на себя роль представителя Аполлон. У него блестят глаза, но лицо остается ледяным. Он из последних сил старается не казаться слабым.

Это негласное обещание, которое мы дали друг другу годы назад. Мы не можем быть сломлены все сразу. Всегда должен быть кто-то, готовый взвалить на себя чужую боль и облегчить её. По очереди. Не может исчезнуть последняя опора. Мы не можем рухнуть все вместе.

— Я думаю о ней каждый день. Каждое мгновение думаю о ребенке, которого она носила, — признаюсь я. — Гадаю, каким бы он был. Сколько любви я мог бы ему дать. Насколько забавно было бы смотреть, как Термос меняет ему подгузник…

Хайдес выдает короткий смешок сквозь слезы. Он кладет носок на место, но не перестает смотреть в ящик.

— Знаю, сейчас считается спорным привязывать голубой и розовый к полу детей, но это был самый простой выбор.

Вот и я — начинаю нести чепуху, чтобы разрядить обстановку.

Обернувшись, я ловлю взгляд Лав. Она стоит, прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами с нежной улыбкой.

Усталым движением я задвигаю ящик. — Я бы так хотел быть «дядей Герми».

— Однажды ты им станешь, — успокаивает меня Аполлон.

Всё еще влажные глаза Хайдеса привлекают мое внимание, и я выдавливаю слабую ухмылку, давая понять, что всё в порядке. — Вы с Маленьким раем могли бы подарить мне немного радости.

Он торопливо и грубо вытирает слезы ладонями. — Я тебя ненавижу, почему ты вечно заставляешь меня плакать?

— Дива сегодня проснулась чувствительной.

— Я тебе морду начищу.

Я приобнимаю его за плечи и притягиваю к себе. — Когда-нибудь я подсуну тебе дырявый презерватив и смогу подарить эти носочки твоим детям. Дядя Герми, готов и заряжен проводить уроки секса и таскать их по клубам.

Аполлон качает головой, пряча за этим жестом удивленную улыбку, и спешит выйти из комнаты, бормоча что-то, понятное только ему.

От меня не укрывается его не слишком скромный взгляд, брошенный на Лав, но та, кажется, не замечает — слишком сосредоточена на мне.

Хайдес исчезает через мгновение. Остаемся только я и агент Лиакос.

Шаг за шагом я сокращаю дистанцию. Она выпрямляет спину и готовится дать мне отпор — ну чисто схватка хищников в саванне.

— Убери когти, — подначиваю я её.

Лав делает жест головой в сторону двери. — Значит, присоединишься к нам?

— Думаешь, я идиот, да?

Она морщит нос. — Нет, я думаю, что вас, Лайвли, лишили детства и большей части юности. И я понимаю, как тебе тяжело.

— Я никогда не был таким сильным, как мои братья.

Это правда. И я не считаю это недостатком или чем-то, чего стоит стыдиться. Одни люди страдают, другие борются, чтобы не страдать. В любом случае, главное — жить.

Лав решается сделать шаг ко мне и заглядывает в глаза. — Мой отец умер этим летом. Тимос возится с Пандорой и ни на секунду не дает слабину. Я пытаюсь делать так же, но страдаю каждый день, как и ты.

— Мне жаль…

— Когда тебе будет не хватать Дейзи и покажется, что ты один — зови меня. Мы можем справляться с этим горем вместе.