Медовый месяц без волшебства - Нина Тимолаева

— Это чей голос? — спросила Беатриса.

— Нашего старого преподавателя, — ответил Раймунд. — Он не спрашивал, сделали ли мы работу. Он говорил: «У меня есть основания предполагать, что вы сегодня существовали не напрасно».

Раймунд выпрямился, сложил ладони на столе и посмотрел поверх воображаемых очков. Генриетта вдруг увидела совсем другого человека: суховатого, величественного, недовольного самым устройством стула.

— Затем, — продолжил он тем же голосом, — предлагал предоставить вещественные подтверждения.

Сильвестр расхохотался первым. Беатриса прикрыла рот салфеткой. Леокадия потребовала показать, как тот ел пирог. Раймунд покосился на жену, и она кивнула с совершенно неподобающим серьезной хозяйке восторгом.

Он взял вилку двумя пальцами, осмотрел кусок и объявил:

— Форма вызывает возражения. Содержимое будет рассмотрено отдельно.

Генриетта смеялась так, что пришлось поставить кувшин. Раймунд придержал его раньше, чем вода пролилась. Не переставая изображать преподавателя, передал кувшин Беатрисе и только потом вернулся в свое лицо, с мягкими складками возле глаз.

Вот этого она хотела. Не похвалы чистой скатерти, не слов, что справилась без домашних приборов. Хотела видеть его среди своих людей, слышать смех, который не мешает никому спать, чувствовать его колено рядом со своим. Ей вдруг стало жаль, что вечер ограничен двумя часами, хотя сама согласилась на это время и знала зачем.

Леокадия рассказала про ящик, в котором по описи находилось шесть чаш, а по факту пять чаш и одна крышка от неизвестного предмета. Спорить пришлось с составителем старого списка, убежденным, что крышка тоже считается чашей, если перевернуть.

— А если перевернуть вашу опись, — сказала Беатриса, — там ничего нового не возникает?

— Только мое желание отложить ее до завтра.

— У нас в собрании человек однажды вернул книгу в трех частях. Уверял, что в таком виде читать удобнее.

— И что ты ответила?

— Что вернуть в трех частях придется и его залог. Но мы все-таки нашли переплетчика.

Разговор ушел к книгам, потом к дороге, по которой Леокадии предстояло ехать двадцатого. Сильвестр бывал в тех местах и посоветовал садиться в дилижансе не у заднего борта. Не потому, что там страшно трясет: из заднего окна видишь исключительно пыль, а впереди начинаются холмы.

— Я как раз люблю смотреть назад, — сказала Леокадия.

— Тогда пыль вам понравится, она тоже долго не расстается с путешественником.

Генриетта слушала и впервые за день ясно представила сестру в далеком городе. Не в привычной квартире за двенадцать минут ходьбы, а за холмами, за длинной дорогой, у незнакомого рабочего окна. Леокадия говорила увлеченно. У нее была новая работа, свои девять месяцев, и Генриетта радовалась этому, хотя пальцы сами стали теребить край скатерти.

Раймунд накрыл их ладонью. Ничего не спросил. Просто оставил руку поверх ее руки, пока Сильвестр объяснял разницу между двумя дорогами.

Потом Беатриса попросила еще пирога, и Генриетта поднялась.

— Я сам, — сказал Раймунд.

— Ты у стены.

— Мы же проверяли устройство заранее.

Он попытался выбраться, не сдвигая скамьи, и оказался в положении, которое немедленно лишило его всякого преподавательского достоинства. Генриетта придержала его за локоть. Леокадия убрала тарелку, чтобы дать место ноге, Беатриса подняла коробку с печеньем. Сильвестр торжественно отодвинул чашу с цветами.

— Вот теперь, — сказал он, — видно, что дом рассчитан на двоих.

Раймунд выбрался и поклонился всем по очереди. Генриетта смеялась, стоя рядом со скамьей. Пирог принесла она; чай налил он. Устроились заново, уже без попытки сохранить красивое расположение.

В половине восьмого Леокадия начала собирать на свою тарелку мелкие крошки. Беатриса спросила, когда у Раймунда смена. Он сказал, что выйти нужно в четверть девятого.

— Значит, у нас еще полчаса, — сказала она и взяла последнее печенье с орехами. — Я не люблю прощаться раньше, чем закончился разговор.

Они не стали торопиться. Раймунд рассказал, как Генриетта вчера потребовала отдельное желтое светило над их домом, и Сильвестр серьезно ответил, что это следует внести в заявку на следующий год. Генриетта возразила, что ждать год не согласна. Леокадия предложила вывесить ее желтый платок в верхнем окне: будет видно из любой точки улицы и гораздо дешевле.

Когда часы показали восемь, Беатриса закрыла пустую коробку. Все встали без уговоров остаться еще на чашку. Генриетта почувствовала благодарность и легкое огорчение, которые не мешали друг другу. Хотелось продолжения, но приятно было знать: люди услышали, как их пригласили.

У двери Леокадия тихо сказала:

— Хороший у вас получился вечер.

— Да.

— Я зайду перед отъездом. Или ты ко мне. Только не в последний час, ладно?

Генриетта сжала ее пальцы.

— Не в последний.

Сильвестр и Беатриса пошли вместе с ней до площади. Раймунд помахал им с крыльца и вернулся в дом, уже застегивая манжету. Генриетта смотрела, как меняется его лицо при мысли о работе: веселье еще оставалось, но взгляд стал собраннее.

— Что успеть до выхода? — спросил он.

— Тарелки отнести. И скамью пока не трогай, я сама об нее еще не раз споткнусь, пусть радуется.

Он собрал тарелки, унес хлеб и сыр в кухню, поставил чайник подальше от края. Генриетта сняла со стола чашу с цветами. Под ней остался круглый след, не мокрый, просто примятая ткань. Ей вдруг захотелось оставить стол таким до утра.

Раймунд вернулся за курткой. Взял ее за оба локтя.

— Мне было хорошо, — сказал он.

Она подняла лицо.

— Мне тоже.

— Я завтра верну стол к стене. Одной его не двигай. И форму оставь отмокать, она тяжелая.

— Хорошо.

Он поцеловал ее, и в поцелуе еще был сегодняшний смех. Генриетта провела пальцами по его щеке, потом сама подала куртку. На этот раз уход не казался уходом от нее. Он был настоящим, простым: у мужа начиналась работа, о которой она знала заранее.

Закрыв дверь, она постояла в прихожей. В доме стало тихо, но тишина не была пустой. На крючке качнулась оставленная им домашняя куртка. Из кухни пахло луком и чаем.

Генриетта вымыла чашки, потом тарелки и вилки. Протерла стол, сложила скатерть влажным местом наружу, чтобы утром застирнуть. Большую форму залила водой. Часть лука у бортика припеклась намертво, и после двух попыток она оставила его в покое, как Раймунд и просил.

Когда ставила последнюю тарелку на полку, за окном прогремела тележка. Она взглянула на часы: почти десять. Не все это время ушло на уборку. Она еще сидела за столом, доедала край пирога, вспоминала лицо мужа с воображаемыми очками. Потом разобрала листы для завтрашнего занятия, которые пришлось убрать перед приходом гостей. Работа смешалась с вечерними остатками незаметно.

В гостиной стол остался поперек, скамья стояла у стены. На полу под ней блестели крошки; Генриетта наклонилась, подобрала большой кусочек хлеба и