Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

Я склонился ещё ниже, почти касаясь её лба.

— Говори.

Губы дрогнули.

— У нас… — она закашлялась, тонкая струйка крови выступила у уголка рта. — У нас есть…

Мир вокруг взорвался новыми криками. Кто-то заорал: «Ещё одна вспышка!» — но пока её не было. Только дым, только гул, только стук моего сердца в унисон с ее редкими ударами.

— Селин, — прошептал я. — Доскажи.

Её взгляд на секунду прояснился.

— Наш… — едва услышал я. — Наш сын.

Я не сразу понял, что именно она сказала.

Слова упали тихо, как пепел после взрыва: «Наш сын».

Так тихо, что любой другой решил бы: оглушенная, она бредит, цепляется за жизнь, говорит то, чего нет. Но связь под кожей дрогнула — не как боль, не как страх. И не как последняя судорожная попытка удержаться в мире.

Именно как истина.

На миг мне показалось, что зал исчез. Золото стен, тяжелые факелы, крики, звенящий металл — всё провалилось в глухую пустоту. Остались только её губы, дрожащие, бледные, и эта фраза, которая разорвала меня точнее любого горельца.

Сын.

Наш.

Мой.

— Селин, — выдохнул я, но она уже проваливалась обратно в темноту. Голова бессильно склонилась к моему плечу, глаза закрылись, дыхание сбилось.

Нет. Сейчас нельзя. Сейчас не время умирать — ни ей, ни этой правде.

— Унести её отсюда, — хрипло бросил я и прижал к себе. Лёгкая. Неправильная, горячая в тех местах, где ожог, и слишком холодная в тех, где должна быть жизнь.

Стража замерла: никто не решался подойти ближе, будто я горел таким же огнем, как она.

— Сейчас же! — рявкнул я.

Это сорвало оцепенение. Я поднялся, удерживая Селин на руках, и шагнул меж ступеней. Мир вернулся звуками — паникой, ревом голосов, скрежетом металла. Но я не смотрел ни на кого.

Лайриса сделала движение ко мне — аккуратное, выверенное, слишком быстрое, чтобы быть просто жестом заботы. Я почувствовал, что она заговорит — скажет о клятве, о доме, о том, что мне надо стоять у огня, а не нести на руках ведьму, поднявшую пламя посреди церемонии.

Но я даже не повернул головы.

— Отойди, — произнес я тихо.

Так тихо, что слышала только она.

Лайриса застыла. В ее глазах мелькнуло — нет, не обида. Просчет. Как трещина в идеально выстроенном рисунке.

Я прошёл мимо неё, мимо Морвенна, который выкрикивал что-то о безопасности, о нападении, о том, что правитель должен остаться здесь. Мимо старейшин, мимо ведьм, прижатых к стене клинками, мимо священного огня, который только что должен был связать меня с другой женщиной.

Связал ли?

Неважно.

Сейчас — нет.

Зал гудел, рассыпался в хаосе, но люди расступались сами — будто моя ярость чувствовалась без слов. Я шёл быстро, каждое движение отдавалось в связи, в которой ощущалась её боль — рваная, неровная, невыносимо настоящая.

Селин лежала у меня на руках, как на краю двух миров. Я не знал, слышит ли она меня теперь. Не знал, почувствую ли я её.

Но слова продолжали звучать в голове, как колокол:

Наш сын.

Это не могло быть правдой.

Не должно было быть.

Если бы ведьмы… если бы Совет… если бы хоть кто-то знал — никто бы не отпустил ее. Не позволили уйти на болота. Не дали бы скрыть ребёнка, который носил мою кровь. Кровь престола. Кровь, за которую убивали целые дома.

Она скрыла его.

Скрыла от всех.

Скрыла от меня.

Я не знал, что во мне сейчас горело: ярость, боль или страх. Они смешались в один огонь, и связь дрожала все сильнее, словно могла вырваться.

Стража у дверей коридора в тревоге вытянулась.

— Лекарей в западное крыло, немедленно, — бросил я, не останавливаясь. — И никого не подпускать без моего разрешения.

— Милорд, но…

— Без. Моего. Разрешения.

Они отступили, открывая путь.

Я слышал, как за спиной грохнули двери тронного зала, как снова вспыхивает хаос, как Морвенн пытается перекричать дома, как Лайриса, наверное, уже решила, что делать с тем, что увидела… но всё это было далеко. Настолько далеко, насколько может быть мир, который сейчас рушится.

Я нёс её туда, где стены глушат шум, где шаги отдаются мягче, где воздух не пахнет кровью клятв.

В покои.

Моё дыхание стало слишком частым.

— Держись, — прошептал я, не зная, слышит ли она. — Если ты сказала… если правда… Селин, ты не имеешь права умирать сейчас.

Она не шевельнулась.

Я чувствовал её через связь — тонко, неровно. Как будто детским пальцем кто-то стучал издалека: я еще здесь.

Порог покоев встретил нас тишиной. Я уложил её на постель, стараясь не причинить боли, хотя каждая нить связи кричала — ей больно, ей плохо, огонь ещё грызёт её изнутри.

Слуги и лекари ворвались следом, но остановились у самого порога — никто не решался дышать слишком громко.

— Всё, что у вас есть, — сказал я тихо, но так, что каждый вздрогнул. — Боль, ожоги, магия, кровь — лечите. Делайте всё. Но если хоть один навредит ей… я узнаю.

Это была не угроза.

Закон.

Селин дышала часто — слишком. Губы были бледны. По запястью, там, где виднелся мой знак, пробегала слабая пульсация.

Я сел рядом, опуская ладонь на край постели. И впервые за долгое время позволил себе медленно выдохнуть.

— Наш сын… — повторил я шепотом, будто проверяя, существует ли звук.

В голове было только одно:

Если это правда, мне придется перевернуть мир.

И убить любого, кто встанет между нами.

Даже если этот любой, сегодня был рядом со мной под свадебным огнем.

Селин Таль

Сознание вернулось рывком — не светом, не звуком, а болью.

Острая, горячая, будто кто-то выжигал внутри ребро за ребром. Я вдохнула слишком резко, и грудь свело так, что перед глазами снова потемнело. Воздух пах пеплом и чем-то ещё… огнём, знакомым до дрожи.

Я не сразу поняла, где нахожусь.

Потолок — высокий, резной, с темными балками. Тени от факелов двигались по ним, как волны, и казалось, что стены дышат. Я знала это место. Слишком хорошо знала.

Покои Кайрена.

Страх ударил сильнее ожога. Меня не должны были пускать сюда — ни при каких обстоятельствах. Ведьму не приносят в покои правителя. Не кладут на его постель. Я не должна чувствовать его магию так близко, что, кажется, она проходит через собственную кровь.

И уж точно не должна