Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века - Вивьен Ламур

Я слушала, и сердце колотилось где-то в горле.

— И еще, — он говорил тише, но твердо, — я хочу предложить вам не только помощь. Я прошу вашей руки, Катерина Петровна.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

— Я понимаю, сейчас не время для официального предложения. Траур не позволяет, и приличия требуют ждать. Но если вы согласны, мы могли бы дать друг другу негласное обещание, с благословения дядюшки. А когда траур закончится, я сделаю официальное предложение, и мы объявим о помолвке открыто, как положено.

Я подняла глаза. Дмитрий смотрел прямо, без смущения, но в глазах его я видела надежду. Такую чистую, такую открытую, что у меня перехватило дыхание.

— Я согласна, — прошептала я. — Как только закончится траур.

Дмитрий выдохнул, будто с плеч свалилась гора. Сжал мою руку, не отпуская.

— Я не могу надолго оставить свое имение, — сказал он после паузы. — Надо подготовить его к зиме, закончить ремонт. Если вы не против, Катерина Петровна, найдите компаньонку, соблюдем приличия, и приезжайте ко мне. Посмотрите хозяйским глазом, поможете советом.

— Я подумаю, — кивнула я. — С дядюшкой посоветуюсь.

— Уверен, дядюшка не будет против, — добавил он. — Он же хочет вашего счастья.

Я улыбнулась. В это верилось легко.

Дмитрий встал, потом опустился передо мной на одно колено. Я сидела на скамейке, смотрела на него сверху вниз, и сердце замирало от того, как он серьезен и спокоен.

Он взял мои руки, поднес к губам, поцеловал ладони: сначала одну, потом другую. Неспешно, с чувством, будто вкладывал в этот поцелуй все слова, которые еще не сказал.

Я краснела, но не отводила рук.

Он поднял голову, смотрел мне в глаза.

— Я буду ждать, Катерина Петровна. Сколько понадобится. Все это время я посвящу подготовке: приведу в порядок свое имение, налажу хозяйство, чтобы ты... чтобы вы ни в чем не нуждались. А после, когда станете моей женой, мы вместе доведем все до идеала. И ваше имение тоже. Сделаем его настоящей промышленной зоной: лесопилку, может, и фабрику. Как вы и хотели.

Я слушала, и на душе становилось тепло и спокойно. Он все продумал. Он не просто говорил: он будет делать.

Смотрела на Дмитрия и понимала, почему выбрала его, а не Шувалова. Вначале Дмитрий казался мне потерянным, не определившимся в жизни. Но стоило подтолкнуть его моими затеями — библиотека, каталог, порядок в доме, — и я словно вдохнула в него жизнь. В нем пробудился азарт что-то менять, улучшать, создавать. Прямо как во мне самой: и в той, далекой жизни, и в этой.

Шувалов тоже хозяйственник, но он — собственник. Ему нет дела до меня, ему нужна моя земля. Он ни разу не спросил, чего хочу я. Даже имение мое обсуждал с дядюшкой за моей спиной, как будто меня и вовсе не было.

А Дмитрий… Дмитрий ни разу не заговорил о моем наследстве. Ни разу. Он говорил о помощи, о поддержке, о том, что мы можем сделать вместе. Не для себя. Для нас.

И я поняла, что сделала правильный выбор.

В саду шуршали листья, где-то за домом кричал петух. Я улыбнулась и тихо сказала:

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. И… я скучала без вас. Правда.

Он поднялся, сел рядом, не отпуская мою руку. Мы молчали, глядя на закат, и это молчание было полнее любых слов.

Глава 15. Отъезд и последний разговор

Прошло полгода с тех пор, как я очнулась в этом теле. Траур смягчился: я уже не носила глухой черный цвет, а значит, могла покидать дом без ущерба для репутации. Мы готовились к отъезду.

Во дворе суетились дворовые. Глаша и Прасковья носили сундуки, укладывали их в экипаж. Кучер запрягал лошадей, покрикивая на них басовито. Я стояла на крыльце, проверяя, все ли взято. Анна Васильевна, моя компаньонка, уже сидела в крытом экипаже, поправляла подушки и смотрела на меня с легкой улыбкой.

Пару недель назад пришло письмо от Дмитрия. Он писал, что его имение готово, дом отремонтирован, хозяйство налажено. Он ждал меня, чтобы я посмотрела все хозяйским глазом, помогла советом. Я решила ехать. Но одной нельзя: нужна компаньонка, чтобы соблюсти приличия.

Дядюшка вспомнил об Анне Васильевне, дальней родственнице, молодой вдове, оставшейся без средств. Она жила в соседнем имении у дальних родственников, но ей там было нелегко. Мы пригласили ее.

Анне Васильевне было около тридцати, она держалась скромно, но с чувством собственного достоинства, не чопорно. За эти недели мы сдружились. Она знала о моих планах, о Дмитрии, о Шувалове. Она стала моей союзницей.

Дядюшка вышел на крыльцо, опираясь на трость. Я подошла к нему, поцеловала в щеку.

— Поезжай, Катюша, — сказал он, крестя меня. — Все будет хорошо.

— Спасибо, дядюшка, — ответила я. — Я напишу, как доеду.

В самый разгар сборов во двор въехал экипаж Шувалова. Я узнала его по гнедым лошадям. Он вылез, взволнованный, даже растерянный. Я таким его никогда не видела. Сюртук на нем был дорожный, в пыли, видно, что гнал лошадей без остановки.

Он подошел к крыльцу, оглядел экипаж, уложенные вещи, Анну Васильевну. Понял, что я уезжаю.

— Екатерина Петровна, — сказал он, чуть запыхавшись, — я услышал от дворовых о вашем отъезде и не мог не приехать. Я давно хотел сказать вам нечто важное.

Я не перебивала.

— Я не хочу больше ждать, — продолжал он, не глядя на Анну Васильевну, не замечая дворовых, которые замерли с сундуками в руках. — Траур не вечен. Я могу дать вам надежную жизнь, богатство, уважение. И ваше имение не пропадет: я сам займусь им, когда мы поженимся. Выходите за меня, Екатерина Петровна. Я сделаю вас счастливой.

Я слушала и думала: делать предложение при свидетелях девушке, носящей траур по отцу — неслыханная бестактность. Он нарушил все правила приличия. Видно, так спешил, что забыл о хорошем тоне.

С крыльца раздался голос дядюшки: резкий, сердитый, какого я у него никогда не