Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века - Вивьен Ламур

— Петр Алексеевич! Вы забываетесь! Вы на моем дворе, при моей прислуге, при моей племяннице позволяете себе такое? Это что за наскок? Имение ее — не ваша забота, а моя, опекуна. И сердце ее — не ваше дело. Извольте уехать.

Шувалов опешил. Он не ожидал, что дядюшка вмешается так открыто.

Я смотрела ему прямо в глаза. Отвечала спокойно, но твердо:

— Петр Алексеевич, я ценю ваше расположение. Но, находясь в трауре, я не могу думать о замужестве, тем более в открытую. Более того, я должна вам сказать, что мое сердце уже отдано другому человеку. Я не могу назвать его имя и прошу вас не расспрашивать. И отныне прошу не тревожить меня подобными разговорами.

Шувалов побледнел. В его глазах я увидела шок, потом досаду, потом сдерживаемую злость. Он понял, что проиграл.

— Кто он? — спросил он хрипло. — Кто этот человек?

Я молчала.

Анна Васильевна вышла из экипажа, подошла, мягко, но настойчиво сказала:

— Петр Алексеевич, барышня сказала все, что считала нужным. Не стоит задерживать отъезд.

Шувалов сдержался, коротко поклонился, повернулся и пошел к своему экипажу. Не оглядываясь.

Я смотрела ему вслед. В голове вертелось: я не могла сказать прямо о Дмитрии. Траур не позволяет объявить помолвку официально, это было бы неуважением к памяти отца и дурным тоном. Это время скорби, а не публичных торжеств. Но у нас с Дмитрием было негласное обещание. Дядюшка знал, и этого было достаточно в рамках приличия.

Шувалов уехал, даже не оглянувшись. Его экипаж скрылся за воротами.

Я повернулась к дому. Дядюшка все еще стоял на крыльце, опершись на трость. Лицо у него было усталое, но спокойное. Я подошла, взяла его за руку.

— Простите, дядюшка, — сказала я тихо. — Я не думала, что он примчится и устроит такой спектакль. Не хотела вас впутывать.

— Полно, Катюша, — он погладил мою ладонь. — Не ты виновата, что у людей совести нет. Я рад, что ты держишься так твердо.

— Спасибо вам за все, — я сжала его пальцы. — За то, что приютили, за науку, за защиту.

— Езжай, Катюша, — сказал он мягко. — Будь счастлива. Пиши, не забывай старика.

Я поцеловала его в щеку, вытерла непрошеную слезу.

— Никогда не забуду.

Подошла к экипажу, Анна Васильевна подала мне руку. Я села, поправила юбки. Дядюшка махал с крыльца, крестил меня в последний раз.

— Трогай! — крикнул кучер.

Лошади рванули, экипаж выехал со двора. Я смотрела на удаляющуюся усадьбу, на осенний сад, на дядюшку, который все стоял на крыльце.

Все только начинается. И совсем скоро, уже с ним.

Глава 16. Пожар и новые планы

Несколько дней, проведенных в имении Дмитрия, пролетели как одно мгновение. Я успела осмотреть каждый уголок, обсудить с ним все наши планы и даже привыкнуть к тому, что он теперь всегда рядом. Анна Васильевна, как верная тень, не отходила от меня ни на шаг, так что приличия соблюдались, и язык у соседей не чесался.

Я рассказала Дмитрию и о визите Шувалова, и о том, как я ему отказала. Он слушал молча, но я видела, как он напрягся.

Все началось еще задолго до моего отъезда из усадьбы дядюшки. Когда Дмитрий, получив мое письмо, примчался к нам, мы втроем — я, дядюшка и он — заперлись в кабинете и проговорили до самого вечера. Дядюшка, как опекун, оформил на его имя доверенность на управление моим имением, а я дала письменное разрешение. Теперь Дмитрий мог действовать от нашего имени, даже находясь в своем имении.

И он не терял времени даром. Прежде всего присмотрел надежного управляющего: опытного мужика, который знал все местные порядки. А затем, уже через его посредничество, нашел покупателей на лес и договорился с мастером о ремонте мельницы. Обо всем подробно докладывал в письмах-отчетах, которые присылал с оказией.

А теперь, спустя несколько недель, мы с Анной Васильевной наконец добрались до его имения.

Когда экипаж подъехал, я высунулась в окно и ахнула. Дом стоял на пригорке, словно только что выстроенный. Новая крыша, подбеленные стены, резное крыльцо. Вокруг ухоженный двор, амбары, конюшня. Все аккуратно, добротно, глаз радуется.

— Вот и мое имение, — сказал Дмитрий, помогая мне и Анне Васильевне выйти. — Прошу, располагайтесь.

Она одобрительно кивнула, оглядываясь, а я не могла вымолвить ни слова.

Дмитрий повел меня осматривать усадьбу. Я шла за ним и диву давалась. Честно говоря, я ожидала увидеть запустение: такое же, каким еще недавно было имение дядюшки. Но здесь все было иначе.

В доме оказалось светло и чисто. На окнах новые ситцевые занавески в мелкий цветочек, полы свежевыкрашены, нигде не скрипят. В кабинете на столе лежали книги, чертежи, бумаги: все аккуратно, не то что у дядюшки, где пыль годами не вытирали.

Я провела пальцем по корешку книги. Ни пылинки.

— Вы сами все это сделали? — спросила я, не скрывая удивления.

— Год у дядюшки не прошел даром, — усмехнулся он. — Я многому у него научился: как с людьми управляться, как хозяйство вести. А ваши советы помогли довести начатое до ума.

Он показал мне кладовую. Там, на мешках с мукой и крупой, висели деревянные бирки с надписями: точь-в-точь как я когда-то сделала в погребе дядюшки.

— Это ваша заслуга, Катерина Петровна, — сказал он. — Я запомнил и здесь повторил.

Мне стало тепло на душе. Он не просто слушал меня: он вникал в мои слова и применял их на деле. Глядя на него, я видела, как Дмитрий изменился за это время. Из растерянного гостя, который не знал, куда себя деть, он превратился в настоящего хозяина: уверенного, делового, расчетливого.

Но идиллия длилась недолго. Едва мы начали привыкать к спокойной жизни, утром во двор въехал верховой. Я выглянула в окно: гонец от дядюшки. Сердце кольнуло недобрым предчувствием.

Дмитрий вышел на крыльцо, принял письмо, расписался. Вернулся в комнату, протянул мне конверт.

— Вам, Катерина Петровна.

Я сломала печать, развернула лист. Прочла и похолодела. Дядюшка писал, что в моем имении случился пожар. Сгорела пильная мельница. Дом и амбары отстояли, люди не пострадали, но мельницы больше нет.

— Что случилось? — спросил Дмитрий, заметив мое лицо.

Я молча протянула ему письмо. Он прочел, нахмурился.

— Слишком вовремя, — сказал Дмитрий. — Это