Королева Неверленда - Никки Сент Кроу

Сову на экране сменяет девушка, разыгрывающая в парке собственную фантазию. Дарлинг смотрит на неё, но я не могу понять, действительно ли она видит фильм.

— Дарлинг. Посмотри на меня.

Её взгляд скользит вверх, и она вздыхает, приподняв плечи.

— Мы всегда находили выход. Разве нет?

— Да, — сглатывает она.

— И сейчас тоже найдём.

— Но почему они хотят моей смерти? Им стоит спросить Дорена. Я никто.

Вот в чём она ошибается. Для стольких людей она значит очень многое. Думаю, именно поэтому Дорен хочет от неё избавиться. Потому что он знает: Уинни Дарлинг рядом с близнецами, со мной и Вейном за спиной, превратит нас в силу, которую невозможно остановить.

А слабых мужчин до ужаса пугают сильные женщины.

— Мы с этим разберёмся, — снова говорю я и целую её. Она подаётся навстречу поцелую, радуясь возможности отвлечься. Но не сейчас. Ещё рано.

Нам с Вейном нужно слишком многое обсудить.

Я киваю близнецам, и они опускаются по обе стороны от Дарлинг. Баш приготовил миску попкорна, ещё одну любимую вещь Дарлинг, и она берёт горсть, отправляя один кусочек в рот.

Я встречаюсь взглядом с Вейном и жестом велю ему следовать за мной наружу, на заднее крыльцо.

Стрекочут сверчки, а в паузах между ними подают голос несколько древесных лягушек. Вейн достаёт сигареты и предлагает одну мне. В его руках вспыхивает зажигалка, резкое оранжевое пламя освещает грани его лица.

Дым заполняет ночь.

— Какого хрена вообще происходит? — ровно спрашивает он.

— Появление Гензеля удивляет.

— Ещё бы, — он наклоняется над перилами крыльца, положив предплечья на ограждение. — Ты раньше с ним сталкивался?

— Конечно, — я опускаюсь в кресло, стоящее в углу. — Много лет назад, в Винтерленде, в отдалённой деревне за пределами города. Они охотились на одну из лесных ведьм, которая якобы выманивала детей из постелей. Я был там в поисках одного из Потерянных Мальчишек, которого забрала команда пиратов. Гензель подошёл и спросил, продолжаю ли я забирать Дарлинг, и я ответил, что да. Он презрительно скривился, словно никогда в жизни не слышал ничего отвратительнее.

— Тогда зачем ему приходить нам на помощь? — Вейн оглядывается на меня через плечо.

— Я, блядь, не знаю.

— Думаешь, это уловка? Он притворится, что на нашей стороне, а в последний момент предаст нас?

— Он легко мог сделать это сегодня ночью. Зачем отпускать нас? Зачем всё затягивать?

— Не знаю, — он затягивается и выпускает дым в ночь. — Ничего из этого не имеет смысла.

— Ты когда-нибудь с ним пересекался?

— Да.

— И?

— И… бармаглоты невосприимчивы к их светящимся осколкам костей.

— Погоди… это значит, что бармаглот выходит наружу, когда осколок подавляет Тень?

— Нет. Это работает не так.

— Как думаешь… если бы ты отказался от Тени…

— Нет, — перебивает он меня.

— Это дало бы нам преимущество, Вейн.

Он качает головой и подходит ко мне, садясь в кресло напротив.

— Я не откажусь от Тени. Во-первых, я не знаю, что это сделает с Уин теперь, когда мы так долго её делим. А во-вторых, если она вдруг окажется отдельно от нас… — он замолкает, и этот кошмарный сценарий тревожит нас обоих. — Тень сохранит мою связь с ней. Сейчас это единственное, в чём мы можем быть уверены.

— Нет, ты прав. Коди достанет камни, — киваю я и затягиваюсь.

— Я этому мужику не доверяю ни на йоту, — фыркает Вейн.

— Я тоже. Но, опять же, других вариантов у нас почти нет.

На мгновение мы замолкаем, и тишину заполняет монотонный стрёкот сверчков. Но один вопрос уже давно не даёт мне покоя, и я не могу удержаться от того, чтобы его не задать.

— Ты чувствуешь, что у неё в голове?

— Она перегружена.

— Это я заметил.

— И напугана.

— Да.

— Но не смертью.

— Тогда чем? — я докуриваю сигарету.

— Не знаю. В этом есть оттенок потери.

— Её мать?

Он качает головой.

— Мы, — предполагает он. — Что-то во всём этом: Дорен, её мать, возвращение сюда, старые раны, которые снова раскрываются, и старые страхи, всплывающие на поверхность.

— Нам стоит её успокоить.

— Ты предлагаешь то, что я думаю?

— Это отвлечёт её.

Он кивает и бросает всё ещё горящую сигарету в старый цветочный горшок, наполненный дождевой водой.

— Она и правда любит стоять на коленях.

— Не так сильно, как я люблю видеть её на них.

В первый раз, когда мы с Уинни Дарлинг остались наедине в одной комнате, она попыталась использовать меня и моё тело ради секса, чтобы задеть Питера Пэна.

У Пэна всегда было одно и то же правило: мы не трахаем Дарлинг.

Дарлинг умела подчинять нас своей воле.

До сих пор умеет.

Вот почему её рука сейчас ползёт вверх по моему бедру, опасно приближаясь к члену. Одного лишь ощущения её внимания, даже сквозь слой одежды, достаточно, чтобы довести меня до края.

Сердце ускоряется в груди, гулко отдаваясь в голове.

В животе всё стягивается, словно там завязался узел, который нужно развязать.

И только если я погружусь в Дарлинг, этот узел ослабнет.

Она надавливает, несколько пальцев скользят по моему твердеющему члену.

Я меняю положение, обвивая рукой её плечи, и Баш откидывается назад, бросая на меня взгляд.

Обычно я позволяю ему вести, потому что он обожает связывать её, а она обожает быть связанной, и я только рад угодить им обоим.

Но не сегодня.

Я просовываю руку под тяжесть её волос, погружая пальцы в тепло, скопившееся у основания шеи. От моего внимания она вздрагивает, а затем придвигается ближе, поглаживая меня сквозь брюки.

Блядь, через несколько секунд я уже твёрдый, и нетерпение от желания её и её тела простреливает позвоночник.

Фильм ещё идёт на плоском экране телевизора, но теперь я почти его не вижу, взгляд расфокусирован, всё моё внимание обращено внутрь, на то, сколько контроля требуется, чтобы не наброситься на Дарлинг.

Она сжимает меня в руке, и я откидываю голову на спинку дивана, закрывая глаза.

Ещё. Ещё.

Она поднимается на колени и садится на меня верхом, поворачивая бёдра так, чтобы приблизить ко мне своё тепло, и я чувствую, как брат тоже подаётся ближе, желая получить свою долю.

Дарлинг обвивает меня руками и прижимается губами к моим. Она настойчивая, голодная, наши языки встречаются слишком быстро, так что