Имя на ее губах - Любвизар
— Элия.
Она подняла глаза. Он зыркал на неё так, как зырят на родную душу, которая сама себя под обух сует. В башке была сушь, она не помнила, чтоб на неё раньше так смотрели. Да мясо помнило — то же самое чутье, что и в лечилке, когда он держал её клешни и учил бинты наматывать.
— Огрызок этот, — выдохнула она. — Крутит мной по ночам.
— Как именно?
— Чую я их. Не как старую байку из башки. А будто они в темноте лапами по мне шарят. Рядом торчат, хоть их и нет тут.
Тобиас отставил кружку. Рожа его стала строгой, а в глазах брызнуло то суховатое упрямство, которое вылезало, только когда он за дело брался намертво.
— Избавиться хочешь?
— Пыталась. Не выходит. Не разжимаются пальцы.
— Тогда, может, к ним попрешь? Не через этот огрызок базарить, а вживую. В хари им зыркнуть.
Элия уставилась на него, и под ребрами всё сжалось в комок. Думала она об этом. Каждую ночь, когда осколок горел на грудине, думала про то, чтоб рвануть на север. Найти их. Вылупиться в их рожи. Да боялась. Не их боялась. Себя. Того дурного чада, что ударит в башку, когда перед ними встанет. Того, чё натворит.
— Не могу, — выплюнула она. — В башке пусто, я их не помню. Да только хочу их. Обоих. Это же хрень какая-то.
— С чего бы?
— С того, что я хрен пойми кто. Я не соображаю, чё тогда на горе чуяла. Не знаю, правда то была или муть.
Тобиас молчал. Зыркал в свою кружку, крутя её по доскам пальцами.
— Ты Миру помнишь? — спросил он наконец.
— Не-а. Имя одно.
— А ведь душа за неё болит. И сарай этот для неё срубила. На холм к ней таскаешься, над грамоткой её сопли давишь.
— Ну.
— Выходит, можно любить и с пустой башкой. Можно чуять, даже если в уме ни черта не застряло.
Элия зажмурилась. Прав, коновал. Миру она любила, хоть рожи её выудить из памяти не могла. Жила к ней тянулась, хоть и непонятно, с чего началось. Так чё с теми двумя иначе должно быть?
— Боюсь я, — выдохнула она. — Боюсь, если перед ними встану — опять себя сгажу. Опять мостом между ними лягу. Опять под дерн сыграю.
— А если не сыграешь?
— Тогда вообще хрен знает, чё начаться может.
Встала из-за стола, выкатилась на улицу. Утро обжигало сырым холодом, трава под сапогами побелела от инея. Плелась к приюту, да не дошла. Застряла на полпути, села на дрянную лавку у чужого забора. Зыркала на брусчатку, на народ, что по своим делам снует, и соображала: не из их она породы. У них за спиной — старая жизнь, которую они помнят. У неё — только сухая правда да огрызок стекла на шее.
Выудила камень, уставилась на него. Тёплый, как всегда. Сжала в кулаке — и горячая жила опять поперла по руке, к плечу, под ребра. А с нею — чужое, да знакомое до боли чутье. Будто тяжелая клешня легла на загривок. Медленно так, почти ласково. Каллисто.
Открыла глаза. Перед ней пацан торчит. Тот самый, северный, что грамотки таскал. Зыркает на неё с дурной тревогой.
— Живая, что ли? — выцедил он.
— Живая, — ответила она, сунув осколок за пазуху. — Чё, опять бумажку приволок?
— Не. Предупредить приперся. В городе чужаки болтаются. Не из наших. Про тебя расспрашивают, носом крутят.
Элия поднялась. Внутри всё натянулось, как сухая жила.
— Чё за мужики?
— Хрен их знает. С железками таскаются. Орут, что прирезать тебя надо, потому как из-за тебя Звери ножи в землю зарыли и резаться перестали.
Пацан зыркал на неё с испугом, да не сваливал. Ждал, чё скажет.
— Дуй в лечилку, — отрезала она. — Скажи Тобиасу, через час припрусь.
Пацан дал драпака. Элия осталась торчать на улице. Зыркала на серые крыши Ауры, что успели стать ей домом, и чуяла, как осколок на груди колотится все чаще и чаще. Соображала, чё это значит: чуют они её страх. И уже прут сюда.
Вернулась в лечилку. Тобиас уже на ушах стоял — пацан всё выложил. Торчал посреди каморки с молотком в клешне, рожа белая, как известь.
— Сваливать тебе надо, — выцедил он. — В погреб залезь. Или из города дёру дай.
— Не-а, — отрезала Элия.
— Элия, тебя прирезать идут!
— Знаю. Да если свалить — они за мной попрут. И тогда пацанву порежут. И тебя. И всех, кто рядом подвернулся.
Подошла к столу, села. Осколок на груди буквально горел, и она чуяла их обоих — Каллисто и Дамиана. Близко они были. Гадом буду, ближе, чем казалось. Перемахнули межу. Прут прямо в Ауру.
— Прут сюда, — выдохнула она. — Чую их.
— Кто?
— Звери. Оба.
Тобиас опустил молоток. Зыркал на неё, и в бельмах его гуляла дурная, тяжелая муть.
— Выходит, наврали? — выцедил он. — Орали же, что в Ауру ни ногой.
— Они не рубиться идут. Защищать прут.
Она сжала камень в кулаке до хруста. Тепло заливало мясо, и она чуяла их обоих — холодную ярость Каллисто, дурной чад Дамиана, и одно на двоих упрямство: успеть к ней раньше, чем те скоты с железками доберутся.
— И чё делать будем? — спросил Тобиас.
— Ждать будем, — отрезала Элия. — Припрутся. И тогда все пойдет к чертям.
Не знала она, чё дальше будет. Не знала, сможет ли опять между ними встать и не скурвиться. Да соображала одно: шкериться по углам больше не будет. Задолбалось бояться. Задолбалось бегать.
Поднялась, подошла к окну. На улице стояла тишина. Дурная, сухая тишина — аккурат перед тем, как гроза влупит. И в этой тишине она услыхала шаг. Двое перли по брусчатке. Один — тяжело, ровно, держит шаг. Второй — рваным, нетерпеливым скоком.
Она знала эту поступь. Башка её перечеркнула, да мясо помнило. И когда они вывернули из-за угла на дорогу, у Элии дыхание перехватило.
Глава 19
Они перли по улице вдвоем, и народ расступался перед ними, как сухой бурьян под косой. Каллисто шел первым — ровно, блин, бесшумно, его серебряный плащ почти метя землю и оставляя за собой тонкий ледяной след, который таял через секунду. Дамиан держался на полшага позади, и шаги его впечатывались в брусчатку тяжело,