Души моей палач - Ульяна Соболева

— К лучшему или к худшему?

— Время покажет.

Он отстраняется, убирает руку. Связь обрывается, и я чувствую холод её отсутствия.

— Мне нужно идти, — говорит он.

— Знаю.

— Завтра... завтра будет как обычно. При людях я буду таким же.

— Понимаю.

— Но здесь, в тишине... может быть, иногда буду тем, кем мог бы быть.

Обещание. Маленькое, осторожное, но обещание.

— Буду ждать, — говорю я.

Он кивает и идёт к двери. У порога оборачивается.

— Твоя песня, — говорит тихо. — Она была прекрасна.

— Спасибо.

— Спой ещё когда-нибудь. Для меня.

— Спою.

Он исчезает в темноте коридора, оставляя меня одну с бьющимся сердцем и новой надеждой.

Может быть, всё не потеряно.

Может быть, даже разбитые сердца могут исцелиться.

Если будут петь достаточно громко.

За окном луна улыбается, словно знает тайну, которую мы только начинаем открывать.

Эпиграф:破碎的心仍能歌唱，因为歌声比痛苦更强大

"Разбитое сердце всё ещё может петь, ибо песня сильнее боли"

Древняя китайская мудрость о целительной силе искусства. В конфуцианской традиции считается, что музыка способна не только выражать эмоции, но и трансформировать их. Тот, кто может петь в час самой глубокой боли, уже начинает исцеляться, ибо песня превращает страдание в красоту.

美丽的囚笼，金丝雀为何而歌？为爱还是为恐惧？

"Прекрасная клетка — зачем поёт канарейка? От любви или от страха?"

Покои принца Лэн Цзюе, следующий вечер

Лэн Цзюе

Весь день я думал о ней.

О её голосе, плывущем в ночной тишине. О словах песни, которые резали глубже любого ножа. О том моменте, когда просил прощения и почти поверил, что могу стать другим.

Слабость. Чистая, неприкрытая слабость.

Сижу в кресле, смотрю на цин, который лежит на столе как молчаливый упрёк. Три дня не прикасался к струнам. Боюсь, что если начну играть, снова услышу её голос. Снова почувствую эту проклятую связь, которая делает меня уязвимым.

Но разве я не хочу её услышать?

Правда в том, что хочу. Отчаянно, безумно хочу. Её голос стал наркотиком — стоит услышать раз, и всё, ты зависим навсегда.

Тогда почему просто не позвать её?

Потому что вчера ночью я показал ей слишком много. Слишком открылся. Признался в том, чего не должен был признавать. И теперь она знает — знает, что может влиять на меня.

А это делает её опасной.

Встаю, подхожу к окну. Во дворе тренируются гвардейцы — машут мечами, отрабатывают удары. Их движения точны, отточены, без лишних эмоций. Как должен быть я.

Как был до её появления.

За спиной раздаётся стук в дверь.

— Войди, — говорю, не оборачиваясь.

— Ваше высочество, — голос слуги дрожит от страха. — Вы вызывали служанку?

Я не вызывал. Но...

— Да, — лгу я. — Пришли её.

— Сейчас же, ваше высочество.

Слуга исчезает, а я остаюсь у окна, сражаясь с противоречивыми желаниями. Хочу её видеть и одновременно боюсь встречи. Хочу услышать её голос и знаю, что это сделает меня ещё более зависимым.

Но выбора нет. Если не позову сам, буду думать о ней до безумия.

Стук в дверь — тихий, осторожный.

— Войди.

Она входит, кланяется. Серое платье служанки, заплетённые волосы, опущенные глаза. Но я вижу напряжение в каждой линии её тела. Она помнит и вчерашнюю ночь, и унижение позавчера.

— Доброй ночи, ваше высочество, — говорит она тихо.

— Что хорошего в ночи, когда не можешь заснуть? — отвечаю, поворачиваясь к ней.

Лёгкий румянец на щеках. Она понимает намёк.

— Чем могу служить?

Прямо к делу. Не хочет вспоминать о том, что было между нами.

— Спой, — говорю я резко.

— Что? — она поднимает глаза, и в них удивление.

— Я сказал — спой. Хочу услышать твой голос.

— Здесь? Сейчас?

— А где ещё? На площади перед всем дворцом?

Она краснеет сильнее, но не отвечает на сарказм.

— О чём петь, ваше высочество?

Хороший вопрос. О чём я хочу её слушать?

Подхожу к столу, беру свиток. На нём записаны тексты народных песен — те, что поют простолюдины в тавернах.

— Вот, — протягиваю ей бумагу. — Спой это.

Она разворачивает свиток, читает, и лицо бледнеет.

— Это... это непристойная песня.

— И что?

— Я не могу петь такое.

— Можешь. И споёшь.

— Но почему именно это?

Потому что хочу унизить тебя. Хочу, чтобы твой прекрасный голос осквернился грязными словами. Хочу разрушить ту магию, которую создала вчера ночью.

— Потому что я так хочу, — отвечаю холодно. — А мои желания — закон.

Она смотрит на меня долго, изучающе. В глазах боль, но не удивление. Словно ожидала именно этого.

— Как скажете, ваше высочество.

Отходит к центру комнаты, расправляет плечи. Глубоко вдыхает, готовясь к исполнению.

И начинает петь.

Голос льётся медленно, неохотно. Слова действительно непристойные — о продажных женщинах, о мужских потребностях, о том, что происходит в борделях. Но её голос... её голос превращает даже эту грязь в нечто прекрасное.

Проклятье.

Это не то, чего я хотел. Хотел услышать, как она запинается, как краснеет от стыда, как голос дрожит от унижения. Вместо этого она поёт с таким достоинством, словно исполняет гимн.

— Стоп, — говорю резко.

Она замолкает, смотрит на меня вопросительно.

— Это не то. Пой по-другому.

— Как именно?

— Как шлюха, — бросаю жестоко. — Ты поёшь шлюхину песню, так пой как шлюха.

Удар попадает в цель. Она морщится, словно получила пощёчину.

— Не понимаю, что имеете в виду.

— Понимаешь. — Подхожу ближе. — Хочу слышать похоть в голосе. Хочу, чтобы каждое слово капало грехом.

— Я не умею...

— Научишься. Или получишь наказание.

Зачем я это делаю? Зачем мучаю её?

Потому что она заставляет меня чувствовать. А за это нужно платить.

Она закрывает глаза, собирается с духом. Когда открывает, в взгляде решимость.

— Хорошо.

Начинает снова. На этот раз голос другой — хрипловатый, соблазнительный. Она действительно поёт как продажная женщина, вкладывая в каждое слово ложную страсть.

И это убивает меня.

Потому что вижу, как ей больно. Как каждое слово режет по живому. Как она насилует собственный талант ради моей прихоти.

Хватит.

— Стоп, — говорю тише.

Она замолкает, и в тишине слышно её тяжёлое дыхание.

— Это то, что хотели услышать?