Души моей палач - Ульяна Соболева

— Нет, — признаюсь против воли.

— Тогда что?

Что я хочу услышать? Её голос таким, каким он был вчера ночью — чистым, искренним, полным боли и надежды.

— Не знаю, — говорю честно.

Она откладывает свиток в сторону, делает шаг ко мне.

— Знаете. Просто боитесь сказать.

— Я ничего не боюсь.

— Боитесь услышать что-то настоящее. Потому что настоящее заставляет чувствовать.

Попала в точку. Как всегда.

— Заткнись, — говорю устало. — Просто... спой что-нибудь другое.

— Что именно?

— Что хочешь. Но не эту мерзость.

Она кивает, думает мгновение. Потом начинает петь без слов — просто мелодию. Тихую, печальную, знакомую.

Это моя мелодия. Та, что играл вчера вечером.

Но в её исполнении она звучит по-другому. Не как крик боли, а как колыбельная. Как утешение для раненой души.

Сажусь в кресло, закрываю глаза, позволяю мелодии обвить меня. Впервые за дни чувствую что-то похожее на покой.

Вот что я хотел услышать.

Она поёт долго, переходя от одной мелодии к другой. Некоторые я узнаю — это мои композиции. Другие незнакомы, но такие прекрасные, что сердце сжимается.

— Откуда ты знаешь эти песни? — спрашиваю, когда она замолкает.

— Из прошлой жизни, — отвечает она просто.

— Ты опять об этом.

— Потому что это правда. Я была певицей. В другом мире, в другое время.

Чушь. Но почему звучит так убедительно?

— Докажи.

— Как?

— Спой что-нибудь, чего здесь знать не могут.

Она думает, потом начинает новую мелодию. Слова на незнакомом языке, но музыка... музыка универсальна. В ней тоска по дому, который никогда не увидишь. Боль утраты. Надежда на воссоединение.

Если это выдумка, то гениальная.

— Что это было? — спрашиваю, когда песня заканчивается.

— Русская народная песня. О девушке, которая ждёт возвращения любимого с войны.

— И он возвращается?

— Нет. Умирает в чужой земле. Но она продолжает ждать до самой смерти.

Печальная история. Как и большинство историй о любви.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что хочу, чтобы вы поняли — я не вру. Действительно помню другую жизнь.

— Даже если это правда, какое мне дело?

— Никакого, — соглашается она. — Просто... хотелось быть честной.

Честность. Редкое качество в моём мире.

Встаю, подхожу к цину.

— Ты знаешь, что это такое?

— Цин. Древний китайский инструмент.

— Умеешь играть?

— Нет. Но умею слушать.

Сажусь за инструмент, кладу руки на струны. Долго не играл — боялся, что звуки разбудят воспоминания. Но сейчас...

Начинаю играть. Медленно, осторожно. Мелодия рождается сама собой — грустная, но не безнадёжная. Словно разговор с кем-то, кто понимает.

И она начинает подпевать. Тихо, осторожно, но голос её обвивается вокруг мелодии, делает её совершенной.

Вот оно. Вот чего я хотел всю жизнь.

Понимание. Гармония. Кто-то, кто слышит мою музыку и отвечает на неё.

Играем долго, теряя счёт времени. Мелодия перетекает в мелодию, её голос следует за моими пальцами. Разговор без слов, близость без прикосновений.

Последняя нота затихает, и мы сидим в тишине. Воздух дрожит от невысказанного.

— Спасибо, — говорю я тихо.

— За что?

— За то, что не сломалась. За то, что продолжаешь петь, несмотря ни на что.

— А вы? — спрашивает она осторожно. — Вы продолжите играть?

— Не знаю. — Убираю руки со струн. — Музыка делает меня слабым.

— Или сильным. По-настоящему сильным.

— В чём разница?

— Сила, которая держится на отсутствии чувств — ложная. Настоящая сила — это способность чувствовать и не ломаться.

Мудрые слова. Слишком мудрые для служанки.

— Откуда у тебя такая мудрость?

— От боли. Боль — лучший учитель.

— Тогда я должен быть мудрейшим человеком в мире.

— Должны. Но выбираете глупость.

Дерзкая тварь. Но права.

— Иди, — говорю устало. — Уже поздно.

Она встаёт, кланяется.

— Ваше высочество?

— Что?

— Завтра... если захотите послушать музыку... я буду готова.

Обещание. Или угроза?

— Увидим.

Она идёт к двери, но у порога останавливается.

— А если попрошу вас о чём-то?

— Зависит от того, что именно.

— Не заставляйте меня больше петь непристойные песни. — Голос тихий, но твёрдый. — Мой голос... это всё, что у меня осталось чистого. Не отнимайте это.

Просьба ударяет прямо в сердце. Потому что понимаю — она права. Её голос действительно нечто святое. И я пытался его осквернить.

— Хорошо, — говорю после паузы. — Больше не буду.

Удивление в её глазах.

— Правда?

— Правда.

— Спасибо.

Она исчезает за дверью, оставляя меня одного с цином и воспоминаниями о её голосе.

Что со мной происходит? Почему уступаю её просьбам?

Потому что не хочу разрушать то, что делает её особенной.

Потому что её голос — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Потому что начинаю... заботиться о ней?

Опасная мысль. Забота ведёт к привязанности. Привязанность — к слабости. А слабость...

Слабость может быть силой. Как она сказала.

Касаюсь струн цина, извлекаю одну ноту. Чистую, ясную, полную надежды.

Может быть, стоит попробовать быть слабым.

Может быть, стоит попробовать быть человеком.

Завтра. Завтра спрошу её спеть снова. Но на этот раз — что-то прекрасное.

За окном восходит луна, и её свет кажется теплее обычного.

Эпиграф:美丽的囚笼，金丝雀为何而歌？为爱还是为恐惧？

"Прекрасная клетка — зачем поёт канарейка? От любви или от страха?"

Древняя китайская притча о певчих птицах в золотых клетках. Мудрецы спорили: поёт ли канарейка от радости или от печали по воле? Но истинная мудрость в том, что неважно, зачем поёт птица — важно, что её песня способна тронуть сердце даже самого жестокого хозяина и, возможно, открыть дверцу клетки.

权力如毒蛇，嫉妒为其毒牙，一咬便致命

"Власть как змея, зависть — её ядовитые клыки, один укус — и смерть"

Дворцовый сад, утро десятого дня

Ли Яньхуа

Я иду по дворцовому саду с корзиной трав для чая, и впервые за дни на душе почти легко.

Почти. Потому что полностью забыть унижение невозможно. Но последние три ночи он приходил слушать мою песню, и каждый раз был чуть более человечным. Вчера даже улыбнулся — не саркастично, а по-настоящему, когда я спела мелодию, которую он сочинил в детстве.

Может быть, действительно есть надежда.

Утреннее солнце пробивается сквозь ветви сакуры, бросая кружевные тени на каменную