Души моей палач - Ульяна Соболева
— Как трогательно.
Голос за спиной заставляет меня обернуться резко. У входа в беседку стоит мужчина в тёмно-синем ханьфу, расшитом серебряными драконами. Высокий, статный, с лицом, похожим на лицо Цзюе, но более жёстким. Седина в волосах, шрам на подбородке, глаза цвета янтаря, но холоднее льда.
Принц Лэн Сыкун. Дядя. Претендент на трон.
Кланяюсь низко, как положено служанке.
— Ваше высочество.
— Поднимись, — говорит он, изучая меня с интересом. — Хочу разглядеть человечку, которая так заинтересовала моего племянника.
Выпрямляюсь, но глаз не поднимаю. Сердце колотится — от этого мужчины исходит опасность, более явная, чем от Цзюе.
— Не понимаю, о чём говорите, ваше высочество.
— Не ври. — Он делает шаг ближе. — Я наблюдаю. Последние дни Цзюе стал... другим. Менее жестоким. Более задумчивым. И всё началось с твоего появления.
Он следит за нами. Боги, как долго?
— Я всего лишь служанка, ваше высочество. Не могу влиять на принца.
— Скромность не украшает лгунью. — Голос становится жёстче. — Я знаю, что он приходит к тебе по ночам. Знаю, что ты поёшь для него. Знаю, что между вами... что-то есть.
Холод пробегает по спине. Если дядя знает, значит, знают и другие. А это опасно — для меня, для Цзюе, для хрупкого перемирия между нами.
— Ваше высочество, я не...
— Замолчи. — Он хватает меня за подбородок, заставляет посмотреть в глаза. — Отвечай честно, и, может быть, я не убью тебя прямо сейчас. Что ты сделала с моим племянником?
— Ничего! — Пытаюсь вырваться, но его хватка железная. — Клянусь, я ничего не делала!
— Ложь. Цзюе не меняется просто так. Ему нужна причина. И эта причина — ты.
— Я просто пою для него...
— Пение? — Смеётся коротко, без радости. — Думаешь, я идиот? Я видел, как он смотрит на твоё окно. Видел, как его лицо меняется, когда кто-то упоминает твоё имя. Это не просто пение, тварь.
Отпускает меня резко, и я отступаю, хватаясь за шею. Там будут синяки.
— Знаешь, что происходит с теми, кто встаёт между принцем и его судьбой? — продолжает он, расхаживая по беседке. — Они умирают. Медленно. Болезненно.
— Я не стою между...
— СТОИШЬ! — рык заставляет птиц взлететь с деревьев. — Цзюе должен быть жестоким, бесчувственным правителем! Таким, каким его сделал яд матери! А ты... ты пытаешься вернуть его к жизни!
Значит, дядя знает о яде. Знает, что анестезия Цзюе — последствие покушения.
— Разве это плохо? — спрашиваю тихо. — Разве плохо, когда человек начинает снова чувствовать?
— Для него — да! — Он поворачивается ко мне, и в глазах ярость. — Потому что чувства сделают его слабым! А слабый правитель — мёртвый правитель!
— Или живой человек.
Удар приходит неожиданно — ладонь по щеке, такая сильная, что я падаю на землю. Вкус крови во рту, звон в ушах.
— Не смей рассуждать о вещах, которых не понимаешь! — шипит он, нависая надо мной. — Ты жалкая человечка, которую мой брат купил для политического союза! Ты ничто!
Поднимаюсь на дрожащих руках, вытираю кровь с губы.
— Если я ничто, зачем тратить на меня время?
— Потому что даже ничто может разрушить империю, если окажется в нужном месте. — Он садится на скамью, словно ничего не произошло. — Вот что я тебе скажу, человечка. У тебя есть выбор.
— Какой выбор?
— Либо ты исчезаешь из жизни Цзюе добровольно, либо я сделаю так, что он сам тебя уничтожит.
Угроза. Прямая, неприкрытая угроза.
— Как вы собираетесь это сделать?
— У меня много способов. — Улыбка хищная, жестокая. — Могу подбросить яд в его чай и обвинить тебя. Могу распустить слух, что ты шпионка твоего отца. Могу просто... показать ему то, что заставит возненавидеть тебя.
— Что именно?
— Это ты узнаешь, если не послушаешься.
Встаю, отряхиваю платье. Щека пульсирует от боли, но держусь прямо.
— А если я расскажу принцу о вашей угрозе?
— Расскажешь? — Смеётся. — И что он сделает? Поверит служанке против собственного дяди? Даже если чувствует к тебе... что-то, он всё ещё принц. А принцы не защищают прислугу.
Права ли он? Защитит ли меня Цзюе?
Не знаю. Не уверена.
— Подумай над моим предложением, — говорит дядя, вставая. — Через три дня придёт посол из северных земель. Если к тому времени не исчезнешь из дворца, я начну действовать.
— А если я откажусь уходить?
— Тогда пеняй на себя. — Он проходит мимо, останавливается у плеча. — Кстати, у тебя красивый голос. Будет жаль, если придётся вырезать тебе язык.
Уходит, оставляя меня дрожащей среди цветущих деревьев.
Три дня. У меня есть три дня.
Опускаюсь на скамью, обхватываю руками колени. Мысли путаются, сердце бешено колотится.
Что делать? Рассказать Цзюе? Но что, если дядя прав, и он не поверит? Или поверит, но не сможет ничего сделать против родственника?
Уйти? Исчезнуть, как требует дядя?
Но тогда Цзюе снова погрузится во тьму. Снова станет мёртвым внутри. И все эти ночи, все эти песни, вся боль будет напрасной.
— Яньхуа?
Голос заставляет меня вздрогнуть. Поднимаю голову — рядом стоит он. Цзюе. В простом чёрном ханьфу, без парадности, волосы собраны в небрежный пучок. Красивый и обеспокоенный.
Когда он пришёл? Видел ли разговор с дядей?
— Ваше высочество, — говорю, вставая быстро. — Я не слышала...
— Что случилось с твоим лицом? — Он подходит ближе, и в золотых глазах ярость. — Кто тебя ударил?
Инстинктивно касаюсь щеки. Забыла о синяке.
— Я... я упала. Споткнулась на дорожке...
— Не ври. — Хватает за подбородок — нежно, не как дядя, но твёрдо. — Это след от удара. Кто посмел поднять на тебя руку?
Сказать правду? Или солгать?
— Никто, ваше высочество. Правда, просто упала.
Он смотрит в мои глаза долго, ищет ложь. Находит.
— Ты защищаешь того, кто тебя ударил. Почему?
— Потому что... — Замолкаю, не зная, что сказать.
— Говори, — требует он. — Или я найду виновного сам и вырву ему руки.
Угроза. Но в ней забота. Он действительно зол за меня.
— Не нужно, — шепчу. — Это не важно.
— Важно для меня!