Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли
Ладно, возможно, это не сильно лучше смеха.
— Учиться играть трудно. А уж если ты не слышишь ни черта из того, что играешь, — тем более.
Волна тепла согревает мне грудь. Язык пламени окутывает сердце, заставляя меня почувствовать бесконечную нежность.
— Что ты пытаешься так паршиво сыграть?
Кончик его языка мелькает между губ, чтобы увлажнить их. Он пишет и стирает, кажется, целую вечность. «The Winner Takes it All группы ABBA».
Боже, обожаю её.
— Никто не рыдает так, как я, когда слышит эту песню.
Он едва заметно улыбается.
Он собирается написать что-то еще, но замирает. Я вижу, как он колеблется, словно в плену неразрешимой дилеммы.
«Моя мать была их ярой фанаткой и слушала их каждое утро, пока готовила завтрак. Это была последняя песня, которую я слышал перед тем, как потерял слух».
На мгновение я задаюсь вопросом, почему он открывает мне нечто настолько личное, ведь мы взаимодействуем в самый первый раз. Но когда я встречаюсь с ним взглядом, всё становится ясно. Для него это не проблема и не табу. Он выглядит вполне спокойным и умиротворенным.
— Когда это случилось?
— Мне было шестнадцать. Менингит.
Учитывая, что он должен быть примерно моего возраста, это случилось довольно недавно. Он провел больше лет своей жизни, имея возможность слышать и общаться, чем без неё.
«Я бы хотел научиться её играть. Чтобы снова её почувствовать». И он прижимает ладонь к пианино.
Проклятье, я могу расплакаться в любой момент. И я знаю, что это не та реакция, которая нужна. Люди, чья жизнь сложнее нашей, не хотят наших слез — они хотят, чтобы к ним относились как к равным.
«Пожалуйста, не плачь. Все всегда так делают».
Я от души смеюсь. Это не смешно, но иногда мое тело странно реагирует на трудные ситуации. Это помогает мне сбросить стресс, гнев и грусть.
— Я и не собирался плакать, — отчетливо проговариваю я.
Локи улыбается и пишет что-то еще. «В любом случае, получается дерьмово. Я и сам понимаю, что это совсем не те вибрации, которые должны быть у этой песни».
Он сверлит взглядом клавиши инструмента, будто они — его злейшие враги. Затем запускает руку в свои каштановые пряди и ерошит их.
Я постукиваю пальцем, чтобы движение привлекло его внимание.
— Если я её спою… ты сможешь почувствовать её, коснувшись меня, верно?
Локи замирает с открытым ртом, его веки быстро подрагивают. Он качает головой и показывает жестом, что не понял, что я сказал.
Я-то думал, он мастерски читает по губам. Или я ввел его в замешательство?
— Если я тебе её спою… — повторяю я медленно, наклоняясь к нему, чтобы он хорошо видел мой рот. — …ты сможешь коснуться меня и ощутить вибрацию моих голосовых связок. Ну, или что-то в этом роде. Я прав?
Локи часто кивает. Его кадык заметно дергается, и наконец я чувствую себя увереннее.
Я обхожу пианино и сажусь рядом с ним. Он сдвигается к самому краю банкетки, а я усаживаюсь на неё верхом, повернувшись к нему.
— Где ты сможешь это почувствовать?
Локи не говорит. Он указывает мне на грудь, а затем на горло.
Я перехватываю его за запястье и прижимаю его ладонь к своему торсу. Как бы мне ни хотелось почувствовать его пальцы на своей шее, сейчас не время позволять себе такие вольности.
Может быть, в следующий раз. Надеюсь.
Я откашливаюсь. — По пьяни я фальшивлю, на трезвую голову — чуть лучше, но ничего особенного, — предупреждаю я его.
Уголок его губ изгибается вверх, и он пишет в синтезаторе: «Не думаю, что я замечу, если ты будешь фальшивить, понимаешь?»
Я опускаю голову, чтобы скрыть смешок. А затем начинаю.
Локи не сводит с меня глаз, не отрываясь от моих губ, которые четко артикулируют слова. Чем дальше я продвигаюсь по куплетам, тем больше он, кажется, расслабляется и сдается. Его рука сильнее прижимается к моей груди и слегка поднимается к основанию шеи.
Когда доходит до припева, он его узнает. Его глаза закрываются, полные губы растягиваются в широкой улыбке, и он прикусывает нижнюю губу.
Он начинает подпевать мне, беззвучно шевеля губами. Из его рта не вылетает ни звука, но в каком-то смысле он поет вместе со мной. Мне интересно, как звучит его голос и услышу ли я его когда-нибудь.
Я никогда не испытывал ничего подобного. И я уж точно не хотел бы всё испортить, но мне до безумия хочется его поцеловать.
У меня был любой, кого я только желал, подгоняемый похотью, которой я одержим. С ним всё иначе.
Я люблю секс, люблю физический контакт. Не потому, что я извращенец, как кто-то пытался заклеймить меня в прошлом. Я люблю это, потому что мне нравится чувствовать людей, мне нравится запечатлевать их на себе и отдавать им часть себя. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть получать удовольствие.
И всё же я боюсь любви. Она приводит меня в ужас, потому что в моей жизни было две огромных любви. И обе были у меня вырваны. Люди, которых я больше всего любил на свете, мертвы. Это проклятие, которое, боюсь, приклеилось ко мне намертво. Если я слишком сильно кого-то люблю, я его разрушаю.
Моя первая любовь умерла, потому что я сам выбрал её убить.
Афродита умерла, потому что на той крыше я позволил ей встать передо мной. Это я был на траектории пули, это я должен был закрыть её собой. Я заколебался на долю секунды, и её подстрелили.
Маленький голосок в моей голове шепчет, что рано или поздно я погублю и остальных своих братьев.
Руки Локи, двигающиеся, чтобы сказать мне что-то на языке жестов, возвращают меня к реальности. Он говорит то же самое, что и раньше. Я. Вижу. Тебя.
Я хмурюсь. — Видишь что?
Он едва заметно ухмыляется и качает головой, оставляя мой вопрос без ответа. Я пытаюсь настоять, но он отворачивается, избегая читать по моим губам.
«Спасибо, это было красиво. Думаешь, твоя подруга, Лав, смогла бы научить меня играть её на пианино?»
Чувство всплывает в центре груди и распространяется, отравляя каждую клеточку моего существа. Самая гнилая и слепая ревность застилает мне взор, заставляя пальцы дрожать.
— Забудь, прощай. Полагаю, у неё есть дела поважнее. Я пойду, а ты закрывай зал.
Локи хватает свой черный рюкзак, в спешке и суете, отчаянно стремясь уйти от меня.
Я не помогаю ему, я наблюдаю, опершись локтем о пианино.
Я продолжаю думать о том жесте. Я. Вижу.