Любовь с длинными ушами - Злата Литвинова
— Простите, — сказал он, пока не успел придумать новую глупость. — Я сегодня не слишком приятный собеседник.
— Вы сердитесь на меня?
— Нет. На себя, кажется. Это гораздо менее увлекательное занятие, но я неожиданно преуспел.
Сильва посмотрела на него с той особенной внимательностью, от которой у него обычно исчезало желание притворяться.
— Я завтра снова буду тренироваться с Графом, — сказала она. — А вечером хотела бы увидеть Вас. Если Вы, конечно, не заняты соревнованиями по перевозке кирпичей.
Алексей невольно рассмеялся.
— На них я, к сожалению, уже получил пожизненную подписку.
На следующий день всё сложилось ещё хуже. Граф обнаружил, что соседский осёл слишком часто задерживается у ограды, и решил проявить великодушие, которое почему-то удивительно напоминало насмешку.
— Вы, наверное, тоже когда-то бегали? — поинтересовался он, приблизившись к Алексею. — Хотя с Вашим телосложением я бы не рекомендовал резких стартов.
— Благодарю за заботу. А Вам, с Вашим телосложением, не тяжело постоянно носить такую высокую самооценку?
Граф не сразу понял, о чём речь, но Сильва, стоявшая неподалёку, фыркнула от смеха. Жеребец оскорблённо вскинул голову.
— Я всего лишь хотел помочь.
— Тогда помогите ей, — ответил Алексей, кивнув на Сильву. — Вчера после тренировки она устала так, что едва дошла до поилки. Если Вы действительно знаете, как готовиться к скачкам, может, стоит иногда напоминать людям, что лошадям тоже нужен отдых?
Граф перестал улыбаться. Некоторое время он рассматривал Бонифация так, словно впервые обнаружил в сером осле собеседника, а затем неожиданно серьёзно сказал:
— Я говорил конюху. Но хозяин уже назначил жокею испытательный срок. Если она не научится нагонять на поворотах, его уволят, а он этого совсем не хочет.
Сильва отвернулась. Алексей почувствовал, что победа в словесной перепалке вдруг перестала его радовать.
— Значит, надо придумать что-нибудь другое, — произнёс он.
— Например? — спросил Граф.
— Пока не знаю. Но нас тут трое, если считать тех, кто умеет разговаривать. И один Шкет, который умеет разговаривать даже тогда, когда его никто не спрашивает.
— Слышал! — немедленно отозвался пёс из-под тележки.
В последующие дни между Бонифацием и Графом установилось нечто вроде вооружённого перемирия. Жеребец по-прежнему не упускал случая похвастаться очередной победой, Алексей по-прежнему считал его самовлюблённым красавцем, однако теперь они иногда вместе наблюдали за тренировками Сильвы. Однажды Граф заметил, что она бережёт левую ногу, и первым позвал конюха громким ржанием. В другой раз Алексей нашёл в её кормушке слишком мало воды и поднял такой шум, что прибежала половина двора. Каждый из них был уверен, что именно его вмешательство спасло положение, но Сильва почему-то благодарила обоих.
Однажды вечером Алексей увидел, как она коснулась мордой шеи Графа. Жеребец что-то сказал, Сильва засмеялась, и Бонифаций почувствовал знакомый укол ревности, только на этот раз не стал отворачиваться или искать обидные слова. Когда она пришла к нему, он спросил, удачной ли была тренировка, а затем выслушал подробный рассказ, хотя половины названий по-прежнему не понимал.
— Вы сегодня необыкновенно терпеливы, — заметила Сильва.
— Я тренируюсь. У меня тоже скоро важные соревнования.
— Какие же?
— Учусь не быть ослом. Правда, соперники у меня сильные.
Она рассмеялась и прижалась к его лбу своим. Алексей закрыл глаза. За оградой фыркнул Граф, где-то под ногами заворчал Шкет, а ему впервые стало совершенно неважно, кто из них быстрее, красивее и лучше умеет входить в поворот. Сильва стояла рядом с ним — не потому, что ей не с кем было поговорить, а потому, что сама захотела прийти.
Глава 16. Разговор под дождём.
Октябрь пришёл без всякого предупреждения, хотя первые жёлтые листья уже давно устилали дорожки, а по утрам вода в поилке становилась такой холодной, что Алексей всякий раз мысленно благодарил судьбу за отсутствие необходимости принимать душ. Дожди затянулись, Агафья Петровна всё чаще жаловалась на суставы, а Шкет обзавёлся новым обыкновением возвращаться от сторожки с совершенно сытым видом и старательно делать вид, будто ему нечего рассказать.
В один из таких вечеров старуха послала Бонифация отвезти мешки с кормом в соседний двор. На обратном пути разразился ливень, и Алексей едва успел укрыться под навесом возле ограды, когда заметил Сильву. Её тоже застал дождь, однако она, вместо того чтобы поспешить к конюшне, стояла неподвижно и смотрела куда-то за деревья, где серое небо сливалось с полями.
— Простудитесь, — сказал он.
— Вы теперь ещё и доктор?
— Нет, но имею некоторый опыт. Мне однажды выписывали лекарства, после которых я три дня был уверен, что живу внутри горячей печки.
— И помогло?
— Агафья утверждает, что да. Шкет считает, что я выжил исключительно благодаря его неусыпному надзору.
Сильва улыбнулась, но тут же снова отвернулась. Алексей впервые заметил, что её тревожит что-то, о чём она не решается заговорить. Прежде он непременно стал бы расспрашивать, строить догадки и давать советы, особенно если советов у него никто не просил. Теперь он просто остался рядом. Дождь барабанил по крыше навеса, вода стекала с листьев длинными прозрачными нитями, а за дальним забором Шкет с выражением глубочайшего неодобрения пытался стряхнуть с себя целую осеннюю лужу.
— Скоро скачки, — наконец сказала Сильва. — Хозяин очень на них рассчитывает.
— Вы любите бегать?
— Очень. Когда поле открытое и ветер идёт навстречу, кажется, будто земля сама несёт тебя вперёд. Но в последнее время тренировки стали тяжелее. Иногда я чувствую, что не успеваю восстановиться, а они только прибавляют нагрузку.
— Вы говорили об этом?
— Люди редко спрашивают, чего хочет лошадь. Особенно если уже заплатили за участие.
Алексей опустил голову. Он мог бы пошутить, что у ослов с желаниями дела обстоят ещё хуже, но слова показались бы сейчас неуместными. Сильва смотрела на дождь, и он вдруг отчётливо представил её на незнакомом ипподроме среди криков, чужих рук и туго затянутых ремней. Ему захотелось немедленно сделать что-нибудь полезное, хотя бы распахнуть перед ней калитку и вывести туда, где никто не станет требовать от неё скорости. Вместо этого он лишь спросил:
— А что бы вы делали, если бы завтра не нужно было никуда ехать?
— Гуляла бы. Долго. Без седла, без