Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

Одно слово.

«ВСПОМНИ».

Я провела по буквам подушечкой пальца.

Дерево вокруг зарубок уже слегка потемнело. Их оставили не сегодня и не вчера.

Я не помнила этого.

Слово было вырезано моей рукой — не почерком, разумеется, но я узнала характерную особенность: последняя буква чуть уходила вверх. Так я рисовала её ещё в школьных тетрадях.

В кабинете стало душно.

Я подошла к окну и открыла створку. С улицы потянуло прохладой, запахом влажной земли и поздних цветов. Несколько мгновений я стояла у подоконника, стараясь успокоиться и вернуть происходящему разумные границы.

Письмо могла написать я.

Слово могла вырезать я.

Оставался главный вопрос: зачем?

Самый очевидный ответ пугал, поэтому я упрямо искала другие. Возможно, со мной произошло событие, после которого воспоминания перепутались. Возможно, я играла в какую-то странную игру сама с собой. Возможно, речь шла вовсе не о том, чтобы покинуть Леонарда навсегда, а о нескольких вспышках гнева, которым я позднее перестала придавать значение.

Однако письмо не оставляло такого пространства для толкования.

Я вернулась к столу.

«Шесть раз ты собирала вещи. Четыре раза добралась до ворот. Дважды уехала из дома. После каждой попытки ты оставалась рядом с Леонардом и вскоре переставала помнить, почему хотела уйти».

Слова были аккуратными. Никаких истеричных подчёркиваний, никаких размашистых букв.

Я писала так, когда очень старалась быть точной.

Именно это тревожило сильнее всего.

Если бы письмо было исповедью перепуганной женщины, я могла бы списать его содержание на эмоции. Передо мной лежала запись человека, который заранее предполагал собственное недоверие и оставлял проверяемые доказательства.

Внизу страницы имелось ещё одно указание:

«Не ищи сразу всё. Начни с зелёного дорожного платья. В левом внутреннем шве спрятан ключ. Если ключа там нет, не оставайся одна с Леонардом».

Я свернула письмо и сунула его в карман.

По дороге в спальню поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Это раздражало. Я находилась в собственном доме, среди людей, которых знала годами, и всё же уже вела себя так, словно совершала что-то запретное.

Гардеробная примыкала к спальне. Зелёное платье висело в самом конце, за двумя парадными нарядами, которые я редко надевала. Я помнила, как покупала ткань вместе с Леонардом. Он выбрал цвет, я спорила, что он мне не идёт, а потом признала, что ошиблась.

Я сняла платье и нашла внутренний шов под левым рукавом.

Вначале ничего необычного не заметила. Только через несколько минут увидела участок, где нитка отличалась оттенком. Шов распарывали и зашивали заново.

Внутри лежал маленький ключ.

Тогда мне впервые по-настоящему стало страшно.

Не настолько, чтобы закричать или броситься из дома, но достаточно, чтобы перестать искать объяснения каждому отдельному совпадению.

Ключ был реальным.

Платье тоже.

А я не помнила, как прятала его.

Я села на край кровати и несколько секунд рассматривала маленький кусок металла на ладони. Вокруг оставалась привычная спальня: кровать под светлым балдахином, два кресла возле окна, книжный шкаф Леонарда, моё зеркало, серебряная шкатулка на туалетном столике. В этом доме не было тайных подземелий, запертых башен и мрачных слуг, которые боялись смотреть хозяину в глаза.

Здесь была моя жизнь.

Я знала, какая ступень скрипит на главной лестнице и в каком окне первым появляется солнце зимой. Знала, что Леонард оставляет книги раскрытыми корешком вверх, хотя я сотню раз просила его так не делать. Знала, где он хранит запасные перья, потому что постоянно забывал покупать новые.

Можно жить с человеком семь лет и ошибаться в нём.

Но можно ли семь лет ошибаться в собственной памяти?

Я спрятала ключ в ладони и вернулась в кабинет.

В письме не было указано, какую дверь он открывает. Я перечитала последние строки и обнаружила на обороте маленькую приписку, которую раньше не заметила:

«Нижний шкаф в переводческой комнате. После этого остановись. Не пытайся узнать всё за один день. В прошлый раз именно так ты выдала себя».

Я задержала взгляд на последних двух словах.

Выдала себя.

Кому?

Леонарду?

Другого ответа письмо не предлагало.

Переводческая комната находилась через коридор. Её выделили мне пять лет назад, когда работа стала занимать столько места, что спальня и гостиная начали заполняться свитками, словарями и картами. Леонард сам приказал поставить туда большие шкафы и длинный стол под окном.

Он всегда поддерживал мою работу.

Именно благодаря ему мне не пришлось выбирать между браком и профессией, как многим знакомым женщинам. Когда один из придворных однажды заметил, что жене дипломата неприлично проводить дни среди орочьих послов, Леонард ответил ему при всех, что его жена за час приносит короне больше пользы, чем тот за год.

Я тогда любила его особенно сильно.

Воспоминание возникло настолько ясно, что мне захотелось остановиться.

Если письмо лгало, я сейчас превращала хороший брак в собственный кошмар.

Если говорило правду, хорошие воспоминания ничего не доказывали.

Ключ подошёл к нижнему шкафчику.

Внутри лежала только одна вещь — тонкая тетрадь в серой тканевой обложке.

На первой странице моим почерком было написано:

«Для Агнии. Читать только после письма».

Я села за стол.

Тетрадь оказалась не дневником. В ней не было длинных записей о чувствах, ссорах или жалобах. Я оставляла себе короткие заметки, каждую с датой и несколькими конкретными подробностями.

Первая относилась к зиме.

«Сегодня утром я обнаружила, что не помню поездку в Ремар. Леонард утверждает, что мы провели там три дня. У Марты есть платье, испачканное красной глиной. Такая глина встречается возле Ремара. Я не помню ни дороги, ни города».

Следующая запись:

«Эмма сказала, что я приходила к ней ночью и просила разрешения остаться. На следующее утро я вернулась домой. Я помню, что всю ту ночь была с Леонардом».

Я перечитала строчку.

Эмма.

Моя ближайшая подруга.

Если кто-то и мог подтвердить происходящее, это она.

Я перевернула страницу.

«Не спорь с Леонардом сразу. Он умеет объяснить каждое отдельное событие так, что ты начинаешь сомневаться в себе. Записывай только то, что можно проверить».

Здесь я остановилась.

Фраза была неприятной, потому что узнавала в ней себя.

Я действительно могла спорить яростно, но, если Леонард приводил разумные доводы, обычно начинала искать ошибку в собственных выводах. Так происходило не из-за страха перед ним. Я уважала его ум.

По крайней мере, всегда считала, что причина именно в этом.

Дальше шли три коротких записи, одна из которых заставила меня долго смотреть в страницу.

«Если я