Император драконов. Найти и спасти истинную - Надежда Фатеева

— Вы сказали странную фразу, — произношу, не поднимая взгляда. — Откуда она?

— Из прошлого, — отвечает он слишком просто.

— Плохой ответ.

— Зато единственный и честный.

Я смеюсь — слишком резко, наполовину нервно. Поворачиваюсь к нему и в этот момент краем глаза замечаю на стекле там, где только что провела салфеткой, тонкий рисунок инея.

— Эльза! — звучит мне в спину.

В идеальной тишине реставрационной это похоже на мистический шёпот. Я медленно опускаю руку. Иней складывается в ясную форму — перевёрнутые песочные часы, как на узоре у гарды. Секунда. Другая и я понимаю, что холод не на стекле. Он на моей коже, под перчаткой. Пальцы знобит, будто я держу комок снега.

— Трюк? — шепчу, не узнавая свой голос.

— Нет, — так же тихо говорит он.

За окном, за тяжёлыми стеклопакетами, глухо шумит Нева. Ночь застывает у витрин, и кажется, что даже пыль в лучах ламп повисает неподвижно. Часы на стене снова спотыкаются — и совершенно не к месту, не в такт городу, доносится короткий, отрывистый гул, как будто где-то, через полгорода, рванул один‑единственный холостой выстрел.

Тот самый, что на Петроградской звучит в полдень из крепости, только сейчас — ночь.

Я подхожу ближе к стеклу. Хочется коснуться знака, но я останавливаю руку в сантиметре. Иней не тает. Линии внутри «песочных часов» пульсируют слабым светом, как если бы внутри действительно пересыпался золотой песок.

— Лиза, — говорит он за моей спиной. — Не прикасайтесь, пожалуйста.

Голос — не приказ, в умоляющая просьба. И в нём есть что-то странное, но не страх за артефакт, а за меня.На языке вертится саркастическое «Вы застраховали мои пальцы?».

Не произношу. У меня вдруг подгибаются колени и кружится голоса — будто подрезали сухожилия — и вместе с этим накрывает ощущение, что я уже стояла вот так, ладонью к стеклу, и кто-то за моей спиной шептал… нет, не эту фразу. Другую.

«Если встретимся снова — не беги. Выбери».

Я закрываю глаза на миг и вижу: чёрный снег, тёмный пепел под ногами, огонь, который тянется к небу тонкой стрелой. Мой голос, тихий-тихий: «Я останусь». А потом больно от того, что кто-то рвёт верёвку на моих запястьях, и я понимаю — не моих, тогда — чужих, а моих — потом.

Открываю глаза. Он стоит рядом. Ближе, чем следует. Янтарные глаза, как тёплый янтарь. В его зрачках отражается витрина с артефактами и я — с неопределённым выражением лица.

Мы молчим слишком долго, чтобы это можно было списать на рабочую паузу.

— Это… оптический эффект, — наконец выдаю тихо. — Влажность. Температура. Ваши часы.

— Мои часы здесь ни при чём.

— Тогда ваш голос. Он раздражает стекло, и оно дребезжит?

— Онj помнит вас.

Я почти говорю: «Стекло ничего не помнит», но язык не поворачивается повторять мантру, в которую я верю с института, потому что прямо сейчас стекло медленно «вдыхает» и рисунок инея… светлеет.

Я делаю рефлекторный шаг назад. Артур — наоборот, ставит ногу чуть впереди, как будто готов поймать меня, если я оступлюсь.

— Вы знали, что это случится? — спрашиваю глухо.

Он качает головой.

— Я надеялся, — отвечает спустя секунду. — И боялся.

— Чего?

— Что вы решите, будто я сошёл с ума, а ещё — что не успею.

Сейчас я точно смеюсь — но так, будто горячий воздух скребёт горло изнутри.

— К чему «успеть», мистер «безопасность»?

— Найти вас и спасти.

Слова повисают между нами, как пыль в луче лампы, но тяжелее. Никакого повода, никакого права говорить так человеку, которого знаешь час.

Я делаю вдох, собираюсь разложить всё по полочкам — по тем, где «объяснимо», «поддаётся анализу», «связано с влажностью помещения», — и в этот момент тихо пикнут камеры, как будто кто-то задел настройку, и знак на стекле вспыхивает ярче.

Секунда. Две. Свет выстреливает из центра, как нитка, и расползается по кромке витрины. Лёд рисует вторую линию, пересекающую первую, — и я понимаю, что это не просто «песочные часы». Это — печать. Узел. Тот же узор, что на гарде клинка, только живой.

— Не трогайте! — одновременно говорим мы с Артуром.

Поздно. Тёплый воздух из вентиляции сдувает с краёв белую пыль инея, как будто кто-то дунул на зеркало. Линии остаются. И начинают светиться — мягким, золотистым, как если бы внутри стекла зажгли свечу.

Где-то снаружи, над Невой, тянется протяжный гул. Никаких салютов, никаких праздников — ночь обычная. Но город будто бы на секунду замирает. И — стреляет. Раз, всего один. Эхо ползёт по камню, сливается с гулом вентиляции и тонет в тишине.

Я медленно отнимаю ладонь. На перчатке, по коже, тоже тонко отпечатывается знак инея — в точности повторяя рисунок на стекле. Холод входит под кожу, и я слышу, как тихо, почти неслышно шепчет металл в витрине — не нотой, а словом. Словом, которое я, кажется, знаю с детства и одновременно слышу впервые.

Элиза! Имя. Моё.

Свет в лампах моргает второй раз. Камера снова пикнет. И пока я стою, не зная — дёрнуть огнетушитель или позвать дежурного — печать на стекле вдруг пульсирует и медленно… трескается по центру, выпуская наружу крошечный сноп золотой пыли, как будто кто-то перевернул невидимые песочные часы.

В тот же миг дверь реставрационной отзывается тихим щелчком, как от внешнего ключа, и плавно начинает открываться сама — а за порогом, в коридоре, тянется тонкая полоска того же света, что горит на стекле.

Глава 2. Артур.

Артур.

Питер по ночам пахнет смолой и мокрым камнем так же, как та площадь, где я однажды не успел — опоздал на какие‑то доли секунды.

Теперь я стою рядом с Лизой. Я слишком близко, чтобы не услышать её вдох, чтобы не заметить, как дрогнула кисть. А на ключице вспыхнул наш знак!

Пока он ещё не горит так, чтобы она почувствовала, — даёт лишь слабый отсвет, видимый только мне. Но это ненадолго.

И именно этого я хочу и боюсь одновременно.

Я стою слишком далеко, чтобы просто взять её за руку и не думать о последствиях. На стекле витрины медленно высвечивается печать: иней складывается в песочные часы.

И тут же звучит тот самый чистый звук, который