Молчание нимфы и мечты орка - Лина Ровак

Он сделал паузу и добавил, понизив голос:

— Она моё сокровище. И я не делюсь сокровищами.

Её уводили, а он смотрел вслед.

Струящиеся волосы исчезали в темноте коридора, и вместе с ними уходило то странное чувство, которое он испытал несколько мгновений назад. Ему вдруг стало холодно, хотя в зале было жарко от десятков факелов. Захотелось снова протянуть руку и коснуться, просто чтобы убедиться, что она настоящая.

«Нимфа».

Он произнёс это слово мысленно, пробуя на вкус. Оно звучало как музыка. Как обещание. Как вызов.

Гор'тах вернулся на трон, и гул в зале постепенно возобновился. Советники что-то говорили, воины продолжали подносить дары, но он уже не слышал их. Перед его внутренним взором стояли два бездонных глаза, в которых смешались страх и презрение.

Он знал легенды. Знал, что пение нимф ни с чем не сравнимо. Что оно способно исцелять раны, усыплять целые армии, сводить с ума и дарить блаженство. Он слышал об этом с детства, и с детства мечтал услышать хоть одну ноту.

Теперь у него была целая нимфа.

Она будет петь. Не сегодня, не завтра, возможно, не скоро. Но он заставит её. Он был королём орков, а короли не просят. Они берут. Так учил его отец. Так учила жизнь.

И всё же…

И всё же, когда он вспоминал её дрожащие руки и гордо поднятый подбородок, что-то внутри него шептало: с этой добычей всё будет иначе.

Он не знал, откуда пришёл этот шёпот. Может быть, из тех самых легенд, в которые он никогда до конца не верил.

Но он услышал его.

И запомнил.

Пробуждение было похоже на падение в ледяную воду.

Лиара открыла глаза и не узнала мира. Вместо привычного кружева листвы над головой, вместо ласкового прикосновения утреннего солнца, пробивающегося сквозь ветви Священной Рощи, она увидела камень. Серый, грубо отёсанный, покрытый копотью факелов. Он давил. Нависал. Дышал холодом.

Она резко села, и голова отозвалась тупой болью. Память возвращалась обрывками: ночной лес, серебристая дорожка лунного света, манящая поляна у границы, куда она вышла. Глупо, неосторожно, нарушив запрет старейшин. Шорох. Грубые руки. Верёвки. И потом щелчок застёгиваемого браслета, и мир рухнул, лишившись красок, звуков, запахов магии.

Она подняла руку и посмотрела на запястье.

Браслет сидел плотно, но не больно. Тонкая полоска тёмного металла. Ни узоров, ни рун, ни видимых замков. На вид простая вещица, грубая безделушка, которую мог выковать любой деревенский кузнец. Но стоило Лиаре потянуться внутрь себя, к источнику силы, что пульсировал где-то в груди с самого её рождения, и она не нашла ничего. Пустота. Глухая стена.

Магия не отзывалась.

Паника подступила к горлу. Та самая, которую она так отчаянно сдерживала в тронном зале перед лицом громадного орка. Она попыталась воззвать к ветру, хотя бы к самому слабому сквозняку, что гулял по каменному мешку. Тишина. Попыталась почувствовать воду в воздухе, в камне, где угодно. Ничего. Попыталась услышать голос леса, тот самый далёкий, убаюкивающий шёпот, что сопровождал её с колыбели.

Лес молчал.

Она осталась одна.

Лиара зажмурилась, пытаясь справиться с дыханием. Сердце колотилось где-то у горла. Мать учила её: «Страх — это тоже стихия, дочь. Не борись с ним. Прими, как принимаешь дождь, и отпусти». Но мать никогда не говорила, что делать, когда тебя лишают вообще всего. Когда вырывают из почвы, как цветок, и бросают в каменный мешок, где нет ни земли, ни неба, ни пения Сестёр.

Она открыла глаза и заставила себя осмотреться.

Покои были… Неожиданными. Лиара ожидала темницу, сырой подвал, ржавые решётки. Вместо этого она оказалась в просторной комнате с высоким стрельчатым окном. Сквозь мутноватое стекло пробивался слабый серый дневной свет, разбавленный, но всё же настоящий. На полу лежали шкуры. У стены высилась огромная кровать, застеленная грубой, но чистой тканью. Стол. Кувшин. Миска с чем-то, от чего поднимался пар.

И дверь. Тяжёлая, обитая железом, с засовом снаружи.

Она встала, пошатываясь. Ноги плохо слушались. Сказывались часы, проведённые в верёвках. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, насколько хватало глаз, простирались горы. Каменные пики вонзались в низкое серое небо, и нигде ни клочка зелени, ни проблеска воды. Только камень, утёсы и чахлый кустарник, цепляющийся за трещины в скалах.

Край орков.

Она знала о них только из рассказов старейшин. Варвары. Завоеватели. Народ, что живёт войной и кровью, не ведая гармонии с природой, не слыша голоса земли. Их боялись даже люди, а люди, как известно, не боялись почти ничего. В легендах Сестёр орки представали бездушными машинами разрушения, существами без песен, без красоты, без искры божественного.

И теперь она была в их логове.

Игрушка. Трофей. Пленница.

Она вспомнила лицо того, кто сидел на троне. Огромный, страшный, с глазами цвета расплавленного золота. Шрамы на лице. Когти, способные разорвать плоть одним движением. И тяжёлый изучающий взгляд, полный чего-то, чему она не могла подобрать названия. Он смотрел на неё не как на врага. И не как на добычу. Скорее, как на загадку, которую ему не терпелось разгадать.

Он коснулся её волос.

Лиара помнила это прикосновение всем телом. Его пальцы были грубыми и горячими, но двигались осторожно, почти благоговейно. Это не было прикосновением насильника. И от этого становилось ещё страшнее, потому что она не понимала его мотивов. Враг, который хочет убить, понятен. Враг, который хочет пытать, ужасен, но тоже понятен. А чего хочет враг, который смотрит на тебя, как на сокровище?

Она отошла от окна и села на край кровати. Обхватила плечи руками, пытаясь согреться. Здесь было холодно, совсем не так, как в Роще, где воздух всегда был напоён теплом живых деревьев.

Что сказали бы Сёстры, увидев её сейчас?

«Ты нарушила запрет, и вот расплата».

«Нимфа, покинувшая Рощу, теряет её защиту».

Она знала правила. Знала и всё равно вышла. Почему? Потому что луна в ту ночь пела особенно громко, и ей показалось, что где-то за границей привычного мира она услышит что-то, чего не слышал никто из её народа. Любопытство. Вот что погубило её.

Нет, не так.

Глупость.

Она закрыла лицо руками, и впервые за долгое, бесконечно долгое время позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, потому что она не могла