Молчание нимфы и мечты орка - Лина Ровак

Он направился к двери, но на пороге остановился.

— Завтра я принесу тебе книги. О твоём народе. Может быть, ты сможешь прочесть их и показать мне, где я ошибаюсь в том, что знаю о нимфах. А может быть, просто выбросишь в окно. Решать тебе.

Засов лязгнул.

В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Гнев всё ещё кипел в груди, требуя выхода, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на… Беспомощность?

Он, Гор'тах, Сокрушитель Кланов, Владыка Гор, Хозяин Железных Болот, стоял в коридоре собственного замка и не мог справиться с одной хрупкой девой, которая весила меньше его боевого топора.

Это было смешно.

Это было унизительно.

Это было почему-то восхитительно.

Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь, даже не взглянув на стражников, что вытянулись по стойке смирно. В голове роились мысли, которых он никогда раньше не думал.

Чего он хотел от неё на самом деле?

Песни? Да, легенды о пении нимф преследовали его с детства. Старая кормилица, полукровка с примесью эльфийской крови, рассказывала ему сказки на ночь. Не те, что рассказывают орочьим детям, не кровавые саги о битвах и мести, а странные, чужие истории о духах леса. О том, как их голоса исцеляют раны и усыпляют армии. О том, как один раз услышавший пение нимфы уже никогда не сможет забыть эту мелодию.

Маленький Гор'тах слушал, затаив дыхание, а потом засыпал и видел во сне серебристые фигуры, танцующие в лунном свете.

Прошли десятилетия. Кормилица умерла. Мальчик стал Королём. Но сны остались. И мечта, спрятанная глубоко под бронёй из шрамов и цинизма, тоже осталась.

Услышать пение нимфы.

Теперь у него была нимфа. Живая, настоящая. Но она молчала. И с каждым днём этого молчания мечта, казалось, отдалялась всё дальше.

Он спустился в оружейную, снял со стены боевой топор и пошёл в тренировочный зал. Там, в окружении деревянных манекенов, он провёл следующие два часа, превращая их в щепки. Каждый удар отдавался в мышцах приятной, очищающей болью. Гнев уходил, растворялся в физическом усилии, оставляя после себя только усталость и странную, тянущую пустоту.

Когда последний манекен рухнул, разрубленный надвое, Гор'тах опустил топор и вытер пот со лба.

— Повелитель.

Он обернулся. В дверях стоял Грун, старый шаман, служивший ещё его отцу. Лицо старика, изрезанное ритуальными шрамами, выражало почтительную озабоченность.

— Ты опять ходил к ней, — сказал шаман. Это не было вопросом.

— И что с того?

— Воины шепчутся. Говорят, король околдован. Говорят, нимфа наложила на тебя чары.

Гор'тах коротко, зло рассмеялся.

— Если бы она могла накладывать чары, думаешь, она сидела бы в башне?

— Чары бывают разные, — спокойно возразил Грун — Не все требуют магии. Иногда довольно лица, взгляда, молчания. Ты сам не свой с тех пор, как её привезли.

Король помолчал, взвешивая слова старого советника. Грун был одним из немногих, кому позволялось говорить с ним так прямо. Он вынянчил Гор'таха, учил его грамоте и счёту, лечил его первые раны и хоронил его отца. Если кто и имел право на правду, так это он.

— Она не говорит, — сказал наконец Гор'тах — Ни слова. Я не знаю, умеет ли она вообще разговаривать.

— Умеет. Нимфы умеют. Их голоса, это их главное оружие. Если она молчит, значит, у неё есть на то причина.

— Какая?

— Может быть, она боится, что ты украдёшь и её голос. Как украл свободу.

Гор'тах нахмурился. Эта мысль не приходила ему в голову. Он считал её молчание гордыней, презрением, может быть, глупостью, но не страхом. Страх он понимал. Страх был знакомым противником.

— Как мне заставить её перестать бояться?

Грун долго смотрел на него, и в его старых глазах читалось что-то похожее на жалость.

— Никак, — сказал он — Страх не проходит по приказу. Он уходит сам, когда появляется доверие. А доверие не купишь картами, цветами и книгами. Доверие зарабатывают. И иногда на это уходит вся жизнь.

Шаман поклонился и вышел, оставив короля одного среди обломков.

Гор'тах стоял, глядя на разрубленное дерево, и впервые за долгое время чувствовал себя не всемогущим владыкой, а просто усталым мужчиной, который хочет невозможного.

На седьмой день голод перестал быть ноющей болью в животе и превратился в нечто иное. В лёгкость, граничащую с прозрачностью. Лиаре казалось, что ещё немного и она сможет видеть сквозь собственную кожу, как сквозь тонкий лёд на весеннем озере.

Она не ела.

Не притрагивалась ни к похлёбкам, что приносили стражники, ни к фруктам, что оставлял Король, ни к цветам, которые он продолжал приносить каждый вечер. Теперь цветы были уже другие, каждый раз новые, словно он задался целью собрать для неё гербарий всех горных ущелий. Она не прикасалась даже к родниковой воде, хотя жажда мучила её куда сильнее голода.

Это было единственное оружие, которое у неё осталось.

Магия спала, скованная браслетом. Голос был заперт внутри добровольно, но оттого не менее надёжно. Оставалось только тело, и Лиара использовала его, как последний аргумент в споре, которого никто не слышал.

Вы хотите, чтобы я жила в клетке? Смотрите, как я умираю.

Это была детская логика, она понимала. Глупая, самоубийственная, недостойная разумного существа. Старейшины Рощи сказали бы: «Жизнь — это высший дар, и отказываться от неё, значит оскорблять саму природу». Но старейшины никогда не сидели в каменном мешке, отрезанные от всего, что составляло их суть. Им легко было рассуждать о дарах, когда эти дары никто не отнимал.

Однако умирать она не собиралась. Пока не собиралась.

У неё был план тонкий, как паутина, и такой же незаметный. Она отказывалась от еды демонстративно, на глазах у стражи. Отодвигала полные миски, отворачивалась от подносов с фруктами, игнорировала кувшины с водой. Но когда засов лязгал в последний раз за вечер и шаги стражников стихали в коридоре, она позволяла себе ровно столько, чтобы выжить.

Глоток воды. Самый маленький, самый жалкий глоток. Но вода была холодной и чистой, и она возвращала жизнь в пересохшее горло.

Один орех. Одно яблоко, съеденное в полной темноте, беззвучно, почти тайком от самой себя.

Этого хватало, чтобы не умереть. Не хватало, чтобы быть сытой. Но сытость и не требовалась, требовалось только время. Время, за которое Сёстры найдут её. Время, за которое она