Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
Кто такой наш Николай Павлович? Человек чести, кандидат наук, гордость уезда! А эти ироды попрали всё святое, устроив расправу у самого собора! Думаете, они только Морозова оскорбили? Нет, они плюнули в лицо каждому из нас!
Это великое бесчестие! Коли не отомстим — нет нам места среди порядочных людей. Кроме того, эти тати вчера похитили нашего героя Степана, и где он теперь — Бог весть. Злодейства их вопиют к небу. Чья ныне власть в нашем краю? Жив ли еще закон?'
Эта прокламация произвела эффект разорвавшейся бомбы. Хоть полиция и спохватилась быстро, сорвав листки уже через полчаса, пламенные слова успели запасть в душу каждому. По всему городу пополз гул: «Чья ныне власть?» Старые обиды на соседей вспыхнули с новой силой. Возгласы в защиту Степана Яковлева становились всё громче.
Вскоре на стол к господину городничему посыпались прошения от купцов и жалобы от гимназистов — бумаг было столько, что они завалили всё министерское делопроизводство. Даже этот законченный сибарит не на шутку встревожился.
Городничий наш, Пётр Данилович, был родом из дальних южных губерний. Карьеру начинал бодро: в шестнадцать — студент, в двадцать — уже с претензией на чин. Но на главном экзамене в столице фортуна от него отвернулась. Много лет он грыз гранит науки и лишь к сорока годам, когда уже внуки пошли, получил долгожданный чин. Но радости было мало: он стал лишь коллежским асессором из последних. Вроде и дворянин, а вроде и «второй сорт». В министерства его не взяли, и отправили в нашу глушь, на побережье, где вечно шалят морские разбойники.
Пётр Данилович, измотанный десятилетиями зубрежки, приехал к нам с одной мыслью: пить чай, играть в вист и наслаждаться покоем. На все советы заняться делами он отвечал: «Зачем строить и чинить, коли разбойники придут и всё прахом пустят?» Но, на его счастье, пираты в последние годы носа не совали к нашим берегам.
Он уже предвкушал, как спокойно дослужит срок и получит похвалу за «мирное правление». Но эта история с Морозовым и Степаном-верзилой грозила пустить все его мечты о тихой старости прахом. Если он не усмирит этот народный гнев, кресло под ним зашатается так, что никакие прошлые заслуги не спасут.
Глава 24
Переполох
Конфуций говаривал: «Народ можно заставить следовать предписанному пути, но нельзя заставить его понять — зачем». Уж больно по душе пришлась эта мысль сотням тысяч императоров и чинуш, которые истолковали её по-своему: народу лучше быть дураком.
Почему так? Да потому что дурака проще обмануть, проще удовлетворить и легче заставить гнуть спину. Управлять послушным стадом — одно удовольствие.
Но вот незадача — народ в нашем уезде вдруг перестал быть послушным! Кто-то посмел всколыхнуть тихую гладь провинциальной жизни, поднял шум на весь город, заставил людей строчить прошения и стоять на своём до конца. Чёрт бы их побрал! Это же всё равно что подтолкнуть господина городничего прямиком к раскалённой печи. А уж та фраза — «Чья ныне власть в нашем краю?» — и вовсе била не в бровь, а в глаз.
Наконец, уездный начальник не выдержал. Он с силой грохнул кулаком по столу: — Эй, люди! Живо подать мой мундир! Иду вершить правосудие!
Слуги кинулись к сундукам, выудили парадный мундир, да так и замерли. За месяц беспробудного безделья хозяина, да под гнетом затяжных дождей, шелковое сукно покрылось густой зеленой плесенью. Мундир стал подозрительно напоминать меховую шубу, в которой впору щеголять лютой зимой.
Делать нечего, пришлось городничему выходить в присутствие в обычном сюртуке. Раздраженный, он уселся за массивный дубовый стол. Вид подчиненных вызывал у него только изжогу, так что он первым делом распёк всех — от секретаря и письмоводителя до последнего объездчика.
Выпустив пар, он перешел к делу. Швырнул на стол ярко-красную табличку — приказ о задержании — и рявкнул полицейскому приставу: — Следствие начать немедля! Разыскать смутьяна, кто бы он ни был, и доставить ко мне в кандалах!
Пристав спорить не посмел. Поднял приказ и повел своих людей на поиски.
Едва грубые сапоги полицейских затихли вдали, в зале суда под табличкой «Справедливость превыше всего» остались лишь «люди пера»: секретарь, помощник и архивариус. Городничий, давно забросивший дела, во всём полагался на этих господ и потому сменил гнев на милость: — Господа, если мы это дело не замять не сумеем, всем нам не сдобровать. Нужно держать совет.
Все согласно закивали, уставив взоры на секретаря управы, второго человека в уезде. Тот был из старых выборных дворян, имел чин пониже, чем у городничего, зато опыта — втрое больше. Он откашлялся и важно произнес: — Ваше Высокородие, с вашего позволения скажу: даже если мы схватим зачинщика, проку от этого будет мало.
— Это еще почему? — прищурился Пётр Данилович.
— Сей подстрекатель хотел поднять бучу между двумя уездами — и он своего добился. — Секретарь говорил неспешно. — Арестуем его сейчас — только больше народ раззадорим. Чего доброго, бунт устроят, и тогда вам перед губернатором оправдываться придется.
На деле-то секретарь был таким же ленивым крючкотвором, как и сам начальник, но говорить умел красиво. Городничий задумался. И вправду, выходило боком. — Что ж ты молчал, когда я пристава посылал? — вспылил он.
— Полноте, батюшка. Пусть побегают, в колокола побьют. Это приструнит самых наглых и собьет спесь с толпы. — Секретарь заискивающе улыбнулся. — Показать строгость, не доводя до дела — вот моя мысль.
— Гм… — Городничий медленно кивнул. — Твои слова, старый лис, всегда имеют вес. Но узнать, кто за этим стоит, всё же надобно. И уж тогда я спуску не дам.
— Ваше Высокородие истинно мудры! — хором отозвались подчиненные.
Следом заговорил третий по чину — письмоводитель. Лицо его выражало крайнюю скорбь: — Ваше Высокородие, так что же… прикажете выпустить Черногорца?
«Черногорцем» звали того самого чернобородого верзилу, которого поймали на днях. Он приходился родным братом самому Волку — атаману банды из заречного околотка.
Чтобы вызволить своего глуповатого братца, Волк передал секретарю управы двадцать серебряных рублей — целое годовое жалованье! Секретарь, решив, что дело пустяковое, обещал посодействовать: сначала велел тюремщикам не бить узника, а потом пошел к городничему с просьбой о помиловании. Пётр Данилович, не вникая, дал добро. Но банда Волка вконец обнаглела — не дождавшись освобождения, они снова напали и похитили того самого Степана, что спас Морозова. Вот тут-то и заварилась каша.
— Выпустить⁈ Да черта с два! — Городничий, обычно изъяснявшийся изящно, не выдержал и выругался. — Держать его в кандалах под строжайшим надзором! Никого к нему не пускать!
Секретарь про себя тяжко вздохнул: «Эх, Волк, Волк…