Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen
— Но что же нам делать со Степаном? — осторожно спросил письмоводитель.
Городничий посмотрел на секретаря и буркнул: — Ты же с этими разбойниками на короткой ноге? Вот иди и скажи, чтоб вернули этого Яковлева, или как его там, живым и невредимым.
Секретарю ничего не оставалось, как обреченно принять поручение.
… Тем временем пристав со своими ищейками первым делом заподозрил семью Николая Павловича Морозова. Они с шумом ворвались в ту самую лачугу у реки, но нашли там только пустые углы. Расспросив соседей, они двинулись к главному дому Морозовых. Но стоило приставу увидеть два знамени с гербами, гордо стоящих у ворот, как спесь с него мигом слетела.
Пристав проклиная свою судьбу, велел людям ждать в отдалении, а сам подошел к воротам и предъявил ордер сторожу: — По указу градоначальника! Проводим следствие по делу о смуте. Прошу господина Николая Павловича проследовать в управу для объяснений.
Сторож и бровью не повел. Он указал на гербовый шест и громко отрезал: — Морозовы — род благородный и книжный! Три поколения наших мужчин закона не нарушали, а женщины честь не роняли. С какого это перепугу мы под подозрением? И пригрозил: — Смотри, как бы наши господа не написали жалобу в Сенат на ваши бесчинства!
Пристав, и без того носивший лицо длинное и печальное, как у старой клячи, и вовсе скис: — Да мы только поговорить… никакого умысла…
Сторож уже собирался прогнать наглеца, но в этот момент из-за ворот раздался строгий голос: — Что за шум, а драки нет?
— Глава! — сторож почтительно поклонился.
Глава 25
Замена
На шум вышел человек в простом сюртуке. Лицо его, смуглое и суровое, не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, но в глазах светилась такая проницательность, что у пристава мурашки пошли по коже.
Пристав хоть и был человеком пришлым, но сразу признал того, кто стоял перед ним. Это был Василий Павлович Морозов — родной брат нашего Николая Павловича, человек огромного веса, в свое время получивший диплом с отличием в самой столице. Даже наш городничий при встрече с ним первым снимал шляпу и называл «глубокоуважаемым учителем».
Пристав тут же согнулся в три погибели: — Мое почтение, Василий Павлович!
Тот лишь нахмурился и небрежно махнул рукой: — Оставь поклоны, любезный. Я ныне не при должности, к чему эти церемонии?
Пристав, зная крутой нрав Морозова, принялся заискивать: — Так ведь ваше благородие — человек почтенный, скоро, чаем, в губернию на высокий пост призовут, тогда и вовсе к вам на прием не попадешь…
Василий Павлович раздраженно отвернулся и спросил сторожа: — Зачем они здесь? Тот, дрожа от страха перед хозяином, выложил всё как на духу.
— У вас есть улики? — Василий Павлович в упор посмотрел на пристава. — Или вы решили, что раз дом дворянский, то и мошну здесь легче вытрясти?
Он сам когда-то служил в управах и все эти уловки полицейских ищеек знал насквозь.
— Помилуйте, как можно-с! — пристав выдавил кислую улыбку. — Но дело-то из ряда вон выходящее, а Николай Павлович — лицо в нем главное. По чести и по закону, надобно ему в управу пожаловать для дачи объяснений.
Василий Павлович задумался. Спорить с формальным законом было трудно. — Ведите его, — наконец бросил он. И, прищурившись, добавил: — Но если хоть волос с его головы упадет — я лично подам жалобу самому губернатору на вашего начальника.
Пристав рассыпался в благодарностях и поспешил за слугой во внутренний флигель.
В воздухе мезонина стоял густой, тяжелый запах лекарств. Поднявшись наверх, пристав столкнулся с юношей. Это был Алёша. — Вы к кому? — строго спросил он, преграждая путь.
Пристав, не обращая внимания на мальчишку, попытался заглянуть в комнату. Алёша преградил ему дорогу: — Нельзя. Батюшка болен, и лекарь велел его не тревожить.
Но пристав, старый тюремный волк, не привык отступать. Он мягко, но уверенно оттолкнул юношу: — Не бойся, малый. Мы только словом перекинемся, долго не задержим.
В комнате на кровати лежал Николай Павлович. Вид у него был плачевный: лицо бледное, глаза затянуты дымкой изнурения. Пристав, чей глаз был остер, как у ястреба, сразу заметил синяки на шее и то, как неестественно лежит тело больного — видно было, что каждое движение причиняет ему боль.
Но главное, на что уставился пристав, — это правая рука Морозова. Она распухла, точно огромный пирог, и посинела. С такой травмой человек не то что «манифест» написать — он и ложку-то не удержит. «Не он, — мелькнуло в голове у пристава. — По крайней мере, не он это писал».
— Кто вы?.. — едва слышно прошелестел Николай Павлович, открывая глаза. — Пристав, к вашим услугам.
— Ах, господин пристав… — Николай Павлович попытался приподняться. — Алёша, помоги…
Алексей тут же подскочил, подхватил отца за плечи, но при этом незаметно, скрыто от глаз пристава, сильно ущипнул отца за спину. Николай Павлович от неожиданной боли зашелся в страшном кашле, едва не вскрикнув.
Алёша принялся сокрушенно гладить отца по груди, а сам обратился к приставу со слезами на глазах: — Вот, видите? Стоит ему слово молвить — и кашель его душит. Как вы его в управу повезете? Он же по дороге дух испустит!
Пристав замялся. Везти в управу труп ему совсем не хотелось. — Ладно, — буркнул он, — я найму крытый экипаж…
— Да он и в экипаже говорить не сможет! — отрезал Алексей. — У него и рука сломана, и голос пропал. Зачем вам в управе немой и калечный старик?
Когда Николай Павлович снова попытался что-то сказать, Алексей снова «приободрил» его щипком, и кашель возобновился с новой силой.
— Господин пристав, — уверенно заговорил юноша, — я помню, что по нашему уставу, если дворянин или ученый муж по болезни не может явиться в суд, его интересы может представлять член семьи. Я не ошибся?
Пристав нехотя кивнул: — Есть такое правило. Но кто же из твоих старших за него пойдет?
— Я! — Алексей выпрямил спину. — Я его сын, я был с ним в тот злополучный день и знаю всё, что знает он. Я готов ехать вместо отца.
Пристав окинул парня оценивающим взглядом. Мальчишка выглядел совсем юным, почти ребенком. — А сколько тебе лет, малый? По закону нужно, чтобы тебе исполнилось четырнадцать, иначе твои слова в суде — пустой звук.
— Как раз четырнадцать исполнилось, — соврал Алексей, не моргнув и глазом. Он обернулся к отцу: —