Я (не) ваш трофей! - Тома Глуб

Весь день турнира проходит в лихорадочном темпе, и я, вопреки всем тревогам, снова ловлю себя на том, что смеюсь чаще, чем хмурюсь. Это, учитывая последние месяцы, само по себе маленькое чудо.

Вечером, после победы в полуфинале — тяжелой, добытой буквально на последней минуте, — команда празднует в холле гостиницы слишком шумно для приличного заведения, но администратор, к счастью, оказывается бывшим спортсменом и смотрит на это сквозь пальцы. Я, как обычно, задерживаюсь дольше всех, собирая разбросанные стаканчики и утихомиривая особо разбушевавшегося Дэна, и когда наконец поднимаюсь на свой этаж, коридор уже пуст и тих.

У двери своего номера я нахожу Марка. Он сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене, с двумя банками газировки в руках, будто ждет здесь целую вечность.

— Засиделась ты с ними всеми, — констатирует он, поднимаясь одним лениво, но гибко.

— Работа такая, — пожимаю плечами я, доставая ключ-карту.

Пальцы у меня почему-то предательски дрожат.

— Можно на секунду?

Я поднимаю на него глаза. В его голосе нет привычной легкости — только та тяжелая серьезность и уверенность, что я уже видела однажды, на вечеринке после районных.

Я киваю и впускаю его внутрь. Дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая шум коридора.

— Я обещал себе не делать этого, — говорит он тихо, останавливаясь посреди крохотного номера. — Не давить, не мешать тому, что у вас со Львом… Мне кажется, он ощущает то же, что и я, потому я… обещал. Правда обещал.

— Марк…

— Дай договорить, — просит он, и я умолкаю. — Я не собираюсь ничего у него отбирать, Злата. Я не такой человек, и Лев мой лучший друг, а не соперник, которого нужно обыгрывать. Просто я устал притворяться, что мне все равно, каждый раз, когда вижу, как он на тебя смотрит. Устал улыбаться, пока внутри у меня все горит.

Он делает шаг ближе и останавливается на расстоянии вытянутой руки, будто нарочно оставляет мне пространство для отступления. Я не отступаю.

— Скажи мне остановиться, — тихо просит он. — И я остановлюсь. Прямо сейчас, навсегда, без обид. Но если не скажешь…

Я не говорю. Молчание между нами становится оглушительным, густым, как воздух перед грозой, и когда он наконец сокращает последнее расстояние, я сама тянусь ему навстречу.

Потому что правда, которую я больше не могу от себя прятать, проста и пугающа одновременно: то, что я чувствую к Марку, ничуть не меньше того, что чувствую ко Льву. Просто это чувствуется иначе…

Он целует меня совсем не так, как Лев. Не сдержанно, не осторожно, а сразу горячо и жадно, будто долго сдерживаемое прорывается наружу разом. Руки сразу на талии, сжимают, притягивают ближе, и я чувствую, как он уже твердый, как все его тело отвечает на поцелуй безо всякой сдержанности.

Мы даже не доходим до кровати.

— Я тоже… хочу…

Он прижимает меня к стене рядом с дверью, поднимает одну мою ногу, цепляет под колено, и целует так, будто хочет раствориться. Я успеваю только выдохнуть его имя, когда его пальцы уже расстегивают джинсы, стягивают их вместе с бельем вниз. Он не раздевает меня полностью — только освобождает то, что нужно. Свои штаны расстегивает одной рукой, и в следующее мгновение я чувствую, как головка прижимается ко мне…

— Злата… — хрипло выдыхает он мне в губы. — Скажи еще раз.

— Хочу тебя, — шепчу я.

Он входит одним сильным, глубоким толчком. Я вскрикиваю — не от боли, а от того, как полно, как жарко он заполняет. Марк стонет сквозь зубы, упирается лбом мне в плечо и на секунду замирает, давая привыкнуть.

А потом начинает двигаться.

Жестко. Глубоко. Без той почтительной медлительности, какая бывает у Льва. Он берет меня так, будто действительно сильно сдерживался… Каждый толчок заставляет меня сильнее цепляться за его плечи, а его свободная рука сжимает мою ягодицу, приподнимая выше, меняя угол. Я стону прямо ему в рот, и он ловит каждый звук, целует еще глубже, еще жаднее.

Он кончает первым — резко, с глухим стоном, выйдя из меня и пачкая мои трусики.

Он не отпускает. Дышит тяжело, целует мокрый висок, и вдруг тихо смеется — тот самый теплый, заразительный смех, от которого у меня что-то всегда переворачивается внутри…

— Кровать… — выдыхает он. — Я вообще-то хотел хотя бы донести тебя до кровати. Но, кажется, не получилось…

Я тоже тихо смеюсь ему в шею. Он наконец отпускает мою ногу, и мы оба на секунду прислоняемся к стене, пытаясь отдышаться.

Потом он берет меня за руку и ведет в крохотную ванную. Включает воду. Пока душ нагревается, стягивает с меня остатки одежды, целует каждое новое открытое место — плечо, ключицу, внутреннюю сторону запястья. Сам раздевается быстро, и я впервые вижу его полностью обнаженным. Широкие плечи, сильные руки, плоский живот…

Мы заходим под струи. Вода горячая, почти обжигающая. Он прижимает меня спиной к холодной плитке и целует под потоком, пока вода стекает по нашим лицам. Я чувствую, как он снова твердеет, прижимаясь к моему животу.

И тогда я опускаю руку.

Обхватываю его ладонью — горячего, скользкого от воды и того, что осталось после первого раза. Медленно провожу вверх-вниз, большим пальцем касаясь чувствительной головки. Марк резко выдыхает, упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы и закрывает глаза.

— Злата… — голос у него уже совсем другой. Сорванный. — Если продолжишь так…

Я продолжаю. Сжимаю чуть сильнее, двигаю рукой в том ритме, который, кажется, сводит его с ума. Он стонет уже не сдерживаясь — низко, протяжно, и каждый раз, когда мой палец скользит сверху, его бедра слегка дергаются навстречу.

— Ты… сводишь меня… — он не может договорить. Целует меня жадно, кусает нижнюю губу, а руки дрожат на стене. — Еще… вот так… да…

Я ускоряю движения. Вода барабанит по плечам, стекает между нами, и я чувствую, как он становится еще тверже, как напрягаются мышцы живота. Он больше не может стоять ровно — прижимается лбом ко мне в плечо и глухо, почти жалобно стонет мое имя.

— Сейчас… сейчас…

Я не останавливаюсь. Смотрю, как он кончает мне в руку — сильно, долго, с низким рыком, который вибрацией проходит по всему его телу. Семя смешивается с водой, стекает по моим пальцам, и он дрожит еще несколько секунд, прежде чем снова может дышать ровно.

Когда он открывает глаза, в них уже нет ни тени прежней легкости — только чистая, темная жажда.

— Моя очередь, — хрипло говорит он.

Опускается на колени прямо под струями. Разводит