Имя на ее губах - Любвизар
Она даже не дернулась. Зырила на них через стекло и чуяла, как осколок на грудине колотится все дурнее, будто рвется с шнурка на волю. Клешни затряслись, и она засунула их за спину, чтоб Тобиас не срисовал.
— Приперлись, — выцедил Тобиас. Торчал рядом, и в голосе его гуляла не столько тревога, сколько какая-то тяжелая, неопределимая муть. — Мне свалить?
— Не. Сама разберусь.
Толкнула дверь и выкатилась на крыльцо. Воздух обжигал холодом, изо рта валило паром. Каллисто и Дамиан замерли в пару шагов от нее. Вплотную не лезли. Просто торчали и зырили на нее так, как зырят на вещь, которую давным-давно просрали и уже не чаяли выудить назад.
Элия смотрела на них и не узнавала рож. В башке было пусто, но мясо помнило. Мясо знало, как замирают эти двое, как дышат, как клешни сжимаются в кулаки, когда они держат себя в узде. Мясо чуяло их вонь — серебро со льдом от одного, дым да сухая земля от другого.
— Вышла всё-таки, — проронил Каллисто. Голос ровный, да в нем звенела та же дурная жила, что колотилась в осколке. — Мы уж думали, зашкеришься.
— Я вас не помню ни черта, — отрезала Элия. — Но соображаю, какого хрена вы приперлись.
— Почуяли тебя, вот и приперлись, — выплюнул Дамиан. Шагнул ближе, и она засекла, как у него клешни колотит. — Тебя трясло от страха. Мы не могли там сидеть и жрать сопли.
— В городе чужаки с железками, прирезать меня хотят, — выложила Элия. — Пронюхали?
— Пронюхали, — отозвался Каллисто. — За нами плелись. Мы их на полдня обогнали. К вечеру будут тут.
Элия зыркала на него. Рожи не помнила, но память мяса подсказывала, как он базарит — суховато, ровно, будто погоду на завтра зачитывает. И от этой его сухой тишины тошно становилось сильнее, чем от любого ора.
— Вы же слово дали, — выцедила она. — Орали, что в Ауру ни ногой.
— Ты важнее слова, — отрезал Дамиан. — Всегда была важнее.
Шагнул еще ближе. Она не свалила, осталась торчать. Он замер в шаге, и она чухнула его жар — сухой, как перед грозой. Осколок на груди вспыхнул, и горячая волна поперла по жилам прямо к глотке, к роже, к глазам.
— Чуешь нас, — выдохнул Дамиан. — Так же, как мы тебя чуем.
— Ну, — ответила она.
— И хочешь нас.
Она промолчала. Зырила на него, и в глазах гуляло то, чё хрен спрячешь. Дамиан срисовал. Поднял горячую клешню и мазнул пальцами по её щеке. Пальцы жглись, и от этого прикосновения её аж передернуло.
Каллисто подошел с другой стороны. Руками не махал. Просто встал рядом, и она почувствовала его холод — тот самый дурной лед, который помнило мясо, хоть башка и перечеркнула. Он зырил на нее, и в бельмах его гуляло чё-то новое — не голод, не дурной чад, а хрень пострашнее. Страх просрать её снова.
— Нельзя нам тут торчать, — выцедил он. — Город мелкий, передавим всех. Мы уведем этих скотов за собой.
— Я с вами не попрусь, — отрезала Элия.
— А никто и не тянет. Дай нам просто прикрыть твою шкуру.
Она зыркала то на одного, то на другого. Торчали по обе стороны, как два столба, и она чуяла их обоих — лед и пламя, узду и хаос. Осколок на груди бемкал ровно в такт их сердцам, и она соображала: выбрать кого-то одного — не вариант. Не хотела она выбирать. Ей нужны были оба.
— Я не помню, чё за муть между нами была, — выплюнула она. — Чё чуяла — тоже не помню. Но знаю, чё вы натворили. Вы ножи в землю зарыли. Резаться перестали. Из-за меня.
— Для себя перестали, — возразил Каллисто. — Но заварила эту кашу ты.
— Не хочу я быть причиной. Я хочу быть собой.
Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Каллисто с Дамианом переглянулись. Быстрый такой зырк, да в нем уложилось всё — и понимание, и уговор, и еще какая-то муть, которую она не выкупила.
— Ну так будь собой, — выдохнул Дамиан. — Ломать тебя никто не будет. Просто поторчим рядом.
Убрал клешню от её щеки, и Элия ощутила, как на горячее место тут же натек холод. Каллисто не шелохнулся. Зырил на нее так, что дышать становилось тяжело.
— В приюте перекантуетесь, — выцедила она. — Одну ночь. Потом упретесь.
— Пока эти не припрутся — никуда не уйдем, — отрезал Каллисто.
— Тогда сидите и не отсвечивайте.
Развернулась и ввалилась обратно в лечилку. Тобиас торчал у порога, рожа белая, как мелом измазанная.
— Ты их в хату пустила, — выцедил он.
— Ну.
— Соображаешь, чё делаешь?
— Соображаю.
Проскочила мимо него в каморку и шлепнулась на шконку. Осколок на грудине всё еще колотился, но уже ровнее, без дури. За стеной бубнили их голоса — базарили тихо, да интонации она выкупала на раз. Каллисто гнал ровно и сухо. Дамиан — резко, с наездом. Цапались. Да не как враги на ножах, а как два братана, которые никак не сообразят, как поступить.
Она растянулась на кровати и закрыла глаза. Нынче ночью она не одна. Нынче они будут торчать за стеной. И от этого было куда страшнее, чем от тех мудаков, что шли её прирезать.
Чё будет завтра — хрен его знает. Но Элия соображала одно: заднюю она не даст. Никогда не давала. Даже когда весь мир летел ко всем чертям.
Глава 20
Ночь была собачьей. Элия валялась у себя, укутавшись в тяжелое одеяло, но прогреться никак не могла. Осколок на груди стучал ровно и медленно, будто второе сердце, и она просекала: они ее чувствуют. Оба. Даже через стенку. Даже сквозь запертую дверь.
Она поднялась. Накинула плащ прямо на рубаху и выкатилась в коридор. В лечилке темнота, только одна лампа коптит у входа. В ее свете она и засекла Тобиаса. Он сидел на табурете у самой двери, с молотком на коленях, и даже не думал отключаться.
— Пошел бы поспал, — сказала она.
— Не выходит, — выцедил он. — Они тут. В моем доме.
— Они не враги.
— Для меня они всегда будут врагами. Они накрошили слишком много народу.
Элия не стала спорить. Проскочила мимо и вышла на улицу.